Лорен Оливер 
Неупокоенные

Новинки зарубежной мистики – 

Текст предоставлен правообладателем
«Оливер, Лорен. Неупокоенные»: Издательство «Э»; Москва; 2015
ISBN 978-5-699-78459-2
Аннотация

Их никто не видит и не слышит, лишь изредка скрипят старые половицы и хлопают оконные рамы. Бесплотные призраки, они способны лишь наблюдать за живыми людьми, отчаянно мечтая занять их место… Ричард Уокер прожил долгую жизнь. Он заработал немалое состояние и купил большой дом, но не сумел сохранить семью: его оставила жена, забрав дочь Минну и сына Трентона. Однако после смерти Ричарда им пришлось вернуться для последнего прощания. Занимаясь уборкой и организацией похорон, ни один из них не подозревает, что в доме давно поселились призраки. Души Элис и Сандры, в разное время бывших хозяйками этого дома, навсегда остались в его стенах. Однако все меняется, когда в доме появляется новый призрак, а Трентон понимает, что способен его слышать… Впервые на русском языке! 

Лорен Оливер
Неупокоенные

Я слышал голоса в комнатах.
Они говорили: останься с нами.
Комнаты, которые ведут одна в другую –
это дом, который останется
и после того, как я уйду.
Франц Райт

Lauren Oliver
rooms
Copyright © 2014 by Laura Schechter
© Пантелеева Н., перевод на русский язык, 2015
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Пожар начался в подвале.
Больно ли мне?
И да и нет. В конце концов, я сама этого хотела.
Теперь боль мне чужда.
Но страх – это все равно что боль. Он огромен, он сводит с ума. Это тело, наше последнее тело, наш последний шанс, скоро сгорит дотла.
Что потом будет со мной?
Из кухни в чулан, затем в столовую и коридор, вверх по лестнице – стеной наступают дым, тьма, копоть и удушающий жар.
Из чердака – на крышу, с крыши – в подвал.
Мы горим.

Сандра хотела заключить пари – умрет Ричард Уокер дома или нет. Не знаю, когда она пристрастилась к разного рода спорам. При жизни за ней такого не наблюдалось. А теперь: «спорим на это, спорим на то».
– Он окочурится прямо здесь, – говорила Сандра. И еще: – Хватит ко мне прижиматься!
– Я не прижимаюсь.
– Нет, прижимаешься! Прямо в шею дышишь.
– Это невозможно.
– Не говорю, что так и есть, я говорю, на что это похоже !
Ричард Уокер застонал. Неужели сейчас, после стольких лет, он стал наконец-то нас понимать?
Вряд ли. Но мысль интересная.
А как  мы говорим? Скрипами и шепотками, стонами и дрожью. Вы слышите  нас. Но не понимаете .
В тот день медсестра была в ванной, готовила очередную дозу таблеток для Ричарда, хотя знала, – и мы все  знали, – что они ему не помогают. В спальне пахло сиропом от кашля, чем-то сладким и стоял резкий животный запах мочи, как в старом загоне для скота. Простыни не меняли уже три дня.
– Ну, так что думаешь, – надоедала мне Сандра, – дома? Или в больнице?
Мне нравилось заключать с ней пари. Было чем занять время – долгие, бесконечно растянутые в пространстве часы, в которых мы вязли, как в супе-пюре. Для нас теперь не было различий между днем и ночью. Часы проплывали мимо, как тени – жаркие или теплые, влажные или сухие. За временем мы уже не следили. Зачем это нам? Полдни пахли древесными опилками и воскрешали в памяти то самое неприятное чувство, когда сажаешь занозу под ноготь. Каждое утро – запах грязи и оконной замазки. Каждый вечер – запах тушеных помидоров и плесени. Каждая ночь – холод, дрожь и мышиное фырканье, которое мы чувствовали своей кожей.
Границы – вот чего нам не хватало. Границ и территорий. Твоя территория, моя территория. Вместо этого мы постепенно сливались воедино. Вот что самое страшное и опасное в смерти – постоянная борьба за право остаться самим собой.
Забавно, да? Когда вы живы, зачастую все наоборот. Я помню, как отчаянно пыталась заставить кого-то понять меня, мыслить как я. Помню, как срывала голос, до хрипоты споря с Эдом по тому или другому поводу – уже не помню, по какому именно.
Теперь мне принадлежали только мои тайны. Да и их я уже больше половины выдала Сандре.
– В больнице, – наконец сказала я.
– А я говорю – откинется дома, прямо на своей кровати, – радостно провозгласила Сандра.
Она ошиблась. Ричард Уокер умер не дома. Слава богу. Я и так долго делила с ним жилье.

На время в доме воцарилось молчание. Он снова был нашим с Сандрой. Его углы были нашими локтями, его лестницы – нашим скелетом, костями и позвоночником.
Мы плавали по дому в тишине. Пространство, которое занимал Ричард, вернулось в наше распоряжение. Мы должны были восстановиться, как организм больного после выздоровления, когда он начинает медленно и неуклюже шевелить затекшими конечностями, разминая их.
Мы заняли все пять спален. Парили в пыльных лучах света, падавшего через окна, кружились в молчании, скользили по гладкому обеденному столу, по пустым стульям, терлись о цветастые восточные ковры, извивались над сухими отпечатками следов ног на полу.
Наше тело вернулось к нам – это было и чувство облегчения, и чувство потери. В очередной раз мы избавились от чужаков, Других.
Мы были свободны. Мы были одни.
Мы с Сандрой заключили пари на то, как же скоро сюда вернутся остальные Уокеры.

Часть I
Кухня

Элис

Минна зашла на кухню, резко распахнув дверь, как будто ожидала увидеть там толпу гостей, кричащих: «Сюрприз!»
– Господи боже! – это было первое, что она сказала.
– Да нет же, – проговорила Сандра, – это невозможно.
Но как бы то ни было – перед нами стояла Минна. Прошло столько лет… Сандра говорила, что десять, но я думаю, гораздо больше.
Минна сильно изменилась, но все равно это была она: спутанные длинные волосы, теперь осветленные, высокие скулы, яркие глаза цвета океана. Она была такой же красивой, как раньше, может, даже еще лучше. Но было в ней что-то пугающее, как в лезвии сильно заточенного сияющего острого ножа.
– Господи боже! – повторила Минна.
Она остановилась в дверном проеме, не закрывая дверь, и до меня на секунду донеслись запахи Внешнего мира: клевера, мокрой грязи и перегноя. И жимолости, которая, должно быть, росла по всему двору.
На мгновение я снова почувствовала себя живой, стоящей в саду – меня согревало весеннее солнце, обдувал легкий ветерок, из земли вылезали удивленные дождевые черви.
Девочка лет шести проскочила в дом из-за спины Минны.
– Это дедушкин дом? – спросила она и начала тянуться к кружке на столе. Кружке, которую оставила одна из медсестер. Ее забыли помыть, и из нее пахло прокисшим молоком.
Минна взяла девочку за руку и потянула назад.
– Ничего не трогай, Эми! Тут очень много микробов.
Девочка, Эми, послушно отошла. Минна тем временем сделала несколько робких шагов по кухне, выставив руку вперед, как будто шла в темноте. Как только она дошла до кухонного стола, то схватилась за него и издала странный звук – что-то между вздохом и смешком.
– Этот стол, – сказала она, – на деле он еще страшнее, чем в воспоминаниях. Господи, он совсем не умел избавляться от вещей.
– Вот, что и требовалось доказать, – сказала Сандра довольно, – Минна выросла бездушной стервой. Я всегда знала, что так будет.
– Замолчи, Сандра.
За многие, многие годы моего пребывания здесь, в этом доме, в новом теле, моя вера в христианскую концепцию загробной жизни подверглась серьезной критике и переосмыслению. Но в одном я уверена точно: влачить свое существование с Сандрой – это определенно ад.
– Любая красивая девочка…
– Замолчи!
Бедная Минна. Я бы не сказала, что она была моей любимицей, но мне все равно было ее жаль.
Эми хотела выйти из кухни, но Минна остановила ее.
– Солнышко, останься пока здесь, ладно? На минутку, – затем она позвала чуть громче. – Трентон! Ты должен это увидеть!
У меня больше нет сердца, поэтому сказать, что оно забилось чаще, было бы неточным. Но что-то во мне, точнее в том, что от меня осталось, задвигалось быстрее. Да, я ужасно хотела увидеть Трентона. Он был самым красивым ребенком в семье – светлые волосы, легкие, словно перья, и глаза ярко-голубые, как летнее небо. Уже в четыре или пять лет у него был такой печальный взгляд, как будто он пришел в мир, ожидая увидеть необыкновенную красоту, а теперь страдал от разочарования.
Но юноша, который вошел в дом, почти вдвое согнувшись под весом сумок и волоча за собой чемодан на колесиках, не был Трентоном. Это был высокий, костлявый, угрюмого вида подросток с грязными темными волосами в черной толстовке и длинных джинсах с потертым низом.
– Что ты туда напихала? – ворчал он.
Трентон не без усилия распрямился и скинул обе сумки с плеча на пол, а после протащил чемодан через дверной проем.
– Там что, кирпичи?
Сандра захохотала.
– Это не он. Это невозможно, – пробормотала я, невольно повторяя ее фразу при виде Минны.
– Это он , – сказала Сандра, – посмотри ему в глаза.
Она была права: под его совершенно некрасивым лбом – выдающимся вперед и покрытым россыпью прыщей – были все те же небесно-голубые пронзительные глаза, обрамленные по-девичьи густыми ресницами.
– Ну надо же! – воскликнула Минна. Она наклонилась вперед и слегка надавила руками на кухонный стол, как будто проверяя – настоящий ли он. – Мы называли его Паучком. Ты помнишь?
Трентон промолчал.
Это был белый пластиковый стол – «акриловый пластик», как мне сразу же доложила Сандра, едва его доставили – с кривыми ножками, чья изогнутая форма делала его похожим на паука, притаившегося в углу. Он стоил пятнадцать тысяч долларов – Ричард Уокер любил говорить об этом своим гостям. Мне стол всегда казался жутко уродливым. Сандра сказала, что я ничего не понимаю в современном искусстве.
– Все современное уродливо, – говорила она. Что ж, хотя бы в этом мы с ней были солидарны.
Многие года Паучок прорастал через меня. Наверное, лучше сказать рос во мне , как и все прочие вещи в этом доме. Этот стол связан со многими воспоминаниями: Минна прячется под ним, прижимая потемневшие коленки к груди; Трентон вырезает открытку на День Святого Валентина ножницами с неровными краями, его пальцы липкие от клея; Ричард Уокер сидит на своем обычном месте, положив голову на стол, на следующий день после того, как Кэролайн навсегда покинула его; перед ним лежит аккуратно сложенная газета, рядом в чашке остывает кофе. А свет сначала разгорается, потом наступают сумерки, и он постепенно гаснет, пока от него не остаются только длинные золотистые полосы, которые прорезают комнату по диагонали и разделяют Ричарда от плеча до бедра.
Другие воспоминания – о местах и событиях моей прежней жизни – скользили рядом с этими. Такова их природа. Вино превращается в кровь, просфора – в тело, а ножки стола – в шпили церкви, которые белеют на фоне голубого неба. Нити паутины в кустах черники за домом в Ньюпорте, где я провела детство, вьющиеся среди веток, как серебристое кружево; удовольствие от вкуса яичницы и хлеба, съеденных в одиночку на ужин – все это было в том столе.
– Тут воняет, – сказал Трентон.
Минна взяла кружку с кофе со стола и направилась к раковине. Она открыла кран, вода разбила на куски застарелую плесень в чашке, а Минна спустила ее в слив. Она двигалась так, словно ее поражали маленькие электрические разряды – быстро и резко. Так же было и в детстве: она спокойно сидела на полу. А потом залезла на кухонную стойку и – бах! – ударила ручкой по раме.
Сейчас Минна наклонилась вперед и также ударила по раме. Задвижка поддалась, и окно открылось наружу. По кухне распространились запахи Внешнего мира. Это было как прикосновение чьей-то ладони к лицу.
– Смотри-ка, – сказала она Трентону, – все по-прежнему.
Он пожал плечами и засунул руки в карманы толстовки. Я не могла поверить, что этот странный, нескладный, угрюмый подросток – мой прекрасный и печальный Трентон, который любил лежать на озаренном солнцем полу столовой, свернувшись калачиком, как кот, а я была рядом – так близко, что могла слышать его дыхание.
Иногда я воображала, что он чувствует мои прикосновения.
– Мамочка! – Эми встала на цыпочки и перебирала пальчиками по столешнице. Теперь она дергала Минну за низ футболки. – А дедушка здесь?
Минна наклонилась к ней:
– Мы же говорили об этом, солнышко. Помнишь?
Эми помотала головой:
– Я хочу поздороваться с дедушкой.
– Дедушка умер, Эми, – сказал Трентон.
Минна одарила его убийственным взглядом и, положив руки на плечи дочери, заговорила убаюкивающим голосом:
– Помнишь ту часть «Черного гелиотропа», когда принцесса Пенелопа отдала свою жизнь для спасения Ордена Невинных?
– О господи! – закатил глаза Трентон. – Ты читаешь ей эту чушь?
– Слышала, Элис? – спросила Сандра. – Чушь! Не удивительно, что его не опубликовали.
– Я никогда и не пыталась его опубликовать, – ответила я и пожалела об этом – она всего лишь пыталась снова затеять перепалку.
– Замолкни, Трентон, – рявкнула на него Минна. Потом продолжила спокойно и мягко. – Помнишь, что Пенелопе пришлось уйти в Сад Вечности?
Эми кивнула:
– Чтобы жить в цветке.
Минна поцеловала ее в лоб.
– Дедушка сейчас в Саду Вечности.
Трентон фыркнул. Минна пропустила это мимо ушей и закрыла воду. Какое облегчение! Мы были очень чувствительны к звукам. Шум воды казался нам чудовищным грохотом. Вода, бегущая по трубам, вызывала неприятные ощущения и причиняла мне беспокойство. Я даже боялась лишний раз зайти в ванную, чтобы, не дай бог, не обнаружить, что кран протекает.
– Но он же вернется? – спросила Эми.
– Что? – Минна обернулась. На мгновение я разглядела под ее безупречным макияжем жуткую усталость.
– Во второй части Пенелопа вернулась, – проговорила девочка, – она проснулась. А принц Томас объединился со Свеном, и они всех спасли.
Минна секунду смотрела на нее невидящим взглядом. Вместо нее ответил Трентон:
– Дедушка не вернется, мишка-Эми. Он навсегда останется в Саду.
– Если старик будет держаться от этого места подальше, – сказала Сандра.
Конечно, она немного беспокоилась, что он может вернуться. Но тут были только мы двое. Нет никаких сомнений – здесь всегда будем только мы, изогнутые лестницы, тикающие звуки в котлах, словно биение механического сердца, и мыши, которые глодают наши углы.
Пока я не смогу найти способ развести огонь.

Минна

Минна не возвращалась в Коралл-Ривер уже десять лет. А в старый дом она не заходила еще дольше – с тех пор, как, будучи старшеклассницей, прожила полгода с мамой и Трентоном в двухкомнатной квартире в Лакаванне. Хотя, по чести сказать, большую часть этого времени она обитала у своего парня, Тоди.
Минна совершенно не хотела возвращаться. Старый дом был ей противен, даже когда дело касалось его продажи. Ее не заботили воспоминания, и она не хотела копаться в прошлом. Но ее психиатр все-таки рекомендовала это сделать.
Она сказала:
– Ты не можешь бегать от воспоминаний вечно, Минна. Ты должна встретиться со своими демонами лицом к лицу.
Минне нравилась эта женщина, она доверяла ей, но в то же время ощущала свое превосходство над психиатром. У доктора Апшоу было широкое рыхлое тело, выглядела она как человек-диван. Минна иногда воображала, как доктор с мужем занимаются любовью – она лежит без движения, складки свисают с кровати, как тесто, и она говорит мужу своим ободряющим голосом что-то вроде: «У тебя отлично получается, Дэвид. Продолжай в том же духе!»
– Мне как-то не очень хочется на свидание с демонами. Зачем мне встречаться с такими опасными парнями? – попыталась отшутиться Минна.
– Потому что ты несчастна, – ответила доктор Апшоу, и Минна вспомнила, что у нее нет чувства юмора.
Но врач права – она была несчастна, причем все время, как себя помнила. Последний парень, с которым она встречалась – Минна расценивала это как отношения, ведь они несколько раз поужинали вместе до того момента, как она оказалась у него дома с поднятой юбкой и спущенным бельем, а они оба притворялись, что все это было спонтанно и страстно, а не скучно и лениво – однажды сказал ей: «Ты вообще когда-нибудь смеешься?» Это была их последняя встреча. Минну его слова не обидели, а разозлили – неужели она действительно как открытая книга и все про нее сразу понятно?
Она не могла припомнить, когда в последний раз смеялась от души. Едва она хотела расслабиться и тянулась к теплу, заталкивая тьму и холод внутри нее подальше в глубь души, как все эти порывы разбивались о крепкую стену, которую Минна никак не могла преодолеть.
Трентон поволок сумки наверх. Она прекрасно слышала его шаги – половицы стонали, как будто им было по-настоящему больно.
Кухня была загажена. Повсюду грязная посуда, в блюдце гора окурков – одна из медсестер курила? Это вообще законно? Трентон прав. Тут воняет. Минна начала сгружать тарелки в раковину, сгребать в ладонь сухие крошки со стола. Она тут всего пять минут, а ей уже нужно успокоительное, «Ативан», например.
Трентон вернулся на кухню:
– Ну и где мама? – спросил он, вытащил стул из-под Паучка и сел на него. Он двигался уже почти нормально. – Где ее так долго носит?
– Наверное, где-то напивается, – сказала Минна, – Эми, нет!
Эми дотянулась до деревянной ложки, которая лежала на Паучке. Трентон поймал девочку и зажал ее между коленей. Девочка принялась вырываться.
Минна иногда ловила себя на мысли, что она завидует Эми: как же это здорово – быть маленькой и глупенькой, как и все дети, ничего не знать и просто быть счастливой. В такие моменты она себя ненавидела – что же она за человек, раз завидует шестилетней девочке, причем своей собственной дочери?!
– Ты будешь хорошо себя вести? – спросил Трентон.
– А ты? – ответила вопросом Минна. Боль начинала сжимать ее виски. Может, немного валиума, а не «Ативана»? Она не хотела вступать в перепалку с Трентоном, к тому же мать предупредила ее, что после той аварии он очень подавлен, так что не нужно его огорчать. А вытащить его в Коралл-Ривер прибираться в доме отца, которого он почти не знал – это его, конечно, не огорчит! – Ты не забыл принять лекарства?
– Не-а. – Трентон уткнулся в телефон.
– А зачем лекарства, мама? – спросила Эми, подергав маму за подол.
– Помнишь, дядя Трентон был в больнице? – ответила Минна. Она подняла Эми. Дочка стала такой тяжелой. Скоро Минна уже не сможет брать ее на руки. – И мы навещали его там, – девочка кивнула, – так вот, теперь ему надо принимать лекарства, чтобы быть здоровым и сильным.
– У тебя такие же лекарства? – спросила Эми. Трентон усмехнулся.
Минна поцеловала дочку в щеку. Ее кожа пахла мылом «Дав» и жвачкой с виноградным вкусом, которую девочка жевала в машине.
– Да, конечно, – сказала Минна, внимательно посмотрев на Трентона, как бы предупреждая, чтобы тот промолчал.
Но Трентон и так ничего не сказал. На его лице застыла ухмылка. Ей бы очень хотелось избавиться от постоянного желания ударить брата. Так не должно быть! Они ведь были очень близки в детстве, несмотря на то, что Минне было десять, когда родился Трентон. Она всегда присматривала за ним, заботилась, наблюдала, как он обретал форму, как маленькая губка, которую положили в стакан – сначала из розового комочка с широко распахнутыми глазами Трентон превратился в младенчика, который везде следовал за ней, хватал за джинсы, кофту – за все, до чего мог дотянуться. А после – в худого мальчика с копной светлых волос и смущенной улыбкой.
Она помнила, как разрешила ему съехать на санках с горки на дороге и как он разбил губу о дверь гаража. Как кровь текла по его подбородку – такая красная и яркая, что она сначала не поверила, что все это происходит на самом деле. Минна помнила, что перед тем, как разреветься, он молча посмотрел на нее и на свои окровавленные пальцы. В тот момент все вокруг застыло, было слышно только сумасшедшее биение ее сердца и беззвучный крик ужаса, вырывавшийся из груди.
То же самое Минна испытала много месяцев спустя, когда мама сообщила ей ту страшную новость обычным будним вечером.
– Трентон в больнице, – сказала Кэролин, – в больнице Святого Луки. Врачи не знают, сможет ли он выкарабкаться. Было бы неплохо, если бы ты зашла к нему.
Вот как. «Было бы неплохо, если бы ты зашла». Как будто на обед к друзьям пригласила. Минна застыла на середине пешеходного перехода, беззвучно открыв рот, как Трентон много лет назад, пока гудок машины не привел ее в чувство. Она поняла, что на светофоре горел красный.
Он был ее маленьким братиком. Она любила его. Хотя в последнее время Трентон ее раздражал – ковырял прыщи, когда думал, что никто на него не смотрит, грыз ногти на руках до мяса, настоял на том, что теперь он вегетарианец, хотя это создало трудности всей семье, отрастил волосы так, что практически мог жевать свою челку – Минна не сомневалась, он сделал это отчасти и для того, чтобы отгородиться от нее и не встречаться лишний раз взглядом.
С другой стороны, она не могла его винить – сама была той еще сестричкой! Минна мечтала о том, что когда-нибудь они с братом смогут спокойно сесть и поговорить, и она сможет объяснить ему, что во всем произошедшем не было его вины, рассказать, насколько гадко она себя чувствовала последние несколько лет. Минна надеялась, что с рождением Эми все изменится – она сама  изменится.
Эми была Невинной.
Минна читала «Черный гелиотроп» и, хотя была уже взрослой для сказок, извлекла из книги основную мысль: Невинные могут спасать других и искупать чужую вину.
– Странно быть тут, – сказал Трентон. – Здесь все по-другому… Почему он не давал нам навещать его?
– Ты же знаешь отца, – проговорила Минна.
– Да не совсем… – парировал Трентон.
Минна выдвинула стул из-за старого стола – Паучка – и села. Стул заскрипел, и она вдруг почувствовала себя как-то странно – как будто она никогда не была в этом доме, все было в новинку. Словно новые декорации для молодой актрисы, возведенные специально для нее. Если бы Минна не знала отца, то подумала бы, что он все это подстроил специально.
Она обняла Эми, чтобы девочка не бегала и ничего не трогала. Трентон по-прежнему ни на кого не смотрел, только уставился в свой телефон, но она понимала, что ему сейчас должно быть нелегко. Он был совсем малышом, когда мама с отцом развелись, и с тех пор видел папу очень редко, только когда Ричард появлялся на Лонг-Айленде в образе Санта-Клауса, дарил подарки и улыбки и смеялся, заставляя забыть о том, что завтра все хорошее закончится.
– Он сильно болел, – сказала Минна, – не хотел, чтобы мы его таким запомнили.
Что ж, это было правдой. Он никого до себя не допускал не ради безопасности родных, а ради своей собственной безопасности. Ричард Уокер хотел все контролировать до самой смерти.
– Вот дерьмо! – выругался Трентон. Эми тут же заткнула уши ладошками.
– Трентон! – одернула его Минна.
– Трентон сказал плохое слово, – нараспев проговорила девочка.
Она соскочила с маминых коленей и, не разжимая рук, закружилась по кухне, что-то бормоча. Ее голубая юбка раздувалась от этих движений.
– Дом, милый дом, – выдохнула Минна.
Большая ее часть уже хотела уехать. Забраться в маленький белый БМВ, который она взяла в аренду за две недели до увольнения, откинуться на сиденье, пропахшее шампунем Эми и каким-то сладким соком, и рвануть как можно дальше от Коралл-Ривер и Минны, что здесь застряла.
Но была и другая часть ее существа, которая думала – которая помнила , – что она когда-то была здесь счастлива. Много лет она хранила в душе образ той  Минны – девочки, которой она была раньше, еще до того, как она стала взрослой и начала гнить изнутри.
Итак, она приехала. Чтобы встретиться со своими демонами лицом к лицу.
И чтобы навечно оставить их в прошлом.

Элис

Кэролайн Уокер зашла на кухню, как Минна – словно ожидая увидеть большую веселую компанию, – и как будто разочаровалась в том, что кухня была пустой. Лишь старые вещи, газеты и гора посуды в мойке – может, гости перепутали время или дату встречи?
– Она растолстела! – радостно закричала Сандра. – Я же говорила тебе, что так и будет!
Я не помню, чтобы Сандра это говорила. Может, это потому, что я все это время пытаюсь игнорировать ее?
Кэролайн сняла солнцезащитные очки и, не делая больше ни шагу в дом, позвала:
– Минна! Трентон! Эми! Где вы все?!
Я  могу сказать, где они. Трентон был в ванной на втором этаже, рядом с его бывшей детской – Синей комнатой – с журналом на коленях и спущенными брюками. Эми сидела на полу в Желтой комнате, где ее оставила Минна. Сама же она лежала на кровати и болтала по телефону, уставившись в потолок.
– Не понимаю, почему он не сделал всем одолжение и не умер в более подходящем месте! – говорила она. – Как я сказала Трентону в машине – надо сжечь этот чертов дом!
Эми играла кисточками потертого желтого ковра, что-то напевая себе под нос.
– Конечно, тут нет даже намека на нормальную еду! Чудо, что хоть телефон ловит!
На кухне Кэролайн сняла верхнюю одежду – меховое пальто огромных размеров, которое она носила, несмотря на теплую погоду. Да, она действительно располнела. Кэролайн была по-прежнему красива, но ее красота с годами как будто выцвела, стерлась и потускнела, стала какой-то нелепой, как красивая девушка на рисунке художника-неумехи.
– И она пьяная, – Сандра напряглась, – напилась, как шлюха в воскресенье! Ты чувствуешь запах?
– Нет, – сказала я.
Я чувствовала запах духо́в, плесени и вони из туалета Трентона, хотя изо всех сил старалась игнорировать его.
– Это водка! – сказала Сандра с той же уверенностью, с которой любители музыки говорят: «Это Бах!» – Клянусь, это водка. «Абсолют». Нет-нет… «Столи» и немного тоника.
При жизни Сандра пила все, что только возможно. Вино или пиво, когда были гости, она имела обыкновение доливать себе в бокал из спрятанных за шторами бутылок или пить тайком в ванной, чтобы никто не знал, сколько она выпила на самом деле – и водку, когда была одна. Сандра не была разборчивой или привередливой. Она пила все – виски, джин и даже медицинский спирт, когда однажды в доме не осталось ни капли другого спиртного.
Теперь она вдруг начала разбираться в алкоголе.
– И лайм, – сказала Сандра, – это точно лайм.
Почему со мной не мог остаться кто-то другой? Например, та милая тихая девушка, жившая в конце улицы, от которой Мэгги была без ума; или мясник Сэмми – он всегда мог рассказать что-то интересное и был вежливым даже с темнокожими клиентами. Даже Энни Колинз, которая без умолку болтала о благосостоянии своего мужа и хвасталась очередной шубкой, была бы лучшей компанией.
Трентон смыл за собой. Вода побежала по трубам, они задрожали, весь водопровод завибрировал. Вода поступает и вытекает – ввод и вывод. Закон Вселенной.
Трентон спустился по центральной лестнице – его шаги были как простукивание молоточком у невропатолога: безболезненное, но раздражающее – и встал, ссутулившись, в кухонных дверях.
– Трентон! – воскликнула Кэролайн, протянув к нему руки. Он не сделал ни шагу вперед, и она застыла на месте. – Как вы доехали?
– Что случилось? – спросил он.
– В каком смысле? – Голос Кэролайн ничуть не изменился – такой же высокий, с нотками нервного смеха, как будто ей только что рассказали анекдот, и она его не поняла, но из вежливости засмеялась.
– В смысле: ты выехала сразу после нас. – Трентон прошел к Паучку, плюхнулся на стул рядом с ним и оперся головой на каминную полку. Такое чувство, что он набирался сил, чтобы пересечь комнату.
– Пробки, – коротко ответила Кэролайн.
– Брехня! – воскликнула Сандра.
– Сандра, прошу… – Я никогда не выносила ее жаргона; она была еще хуже Эда.
– Это брехня! Она сидела в баре с каким-нибудь коктейлем-лонгом. Десять к одному. Вот спорим!
– Да все было без проблем, – сказал Трентон. Голос его ничего не выражал. Он смотрел на мать прищурившись.
Она пошла на кухню, по пути собирая вещи и расставляя их на законные места: пустую вазу, покрытую пылью, скомканную салфетку, баночку из-под витаминов с открученной крышкой. Несмотря на то, что Кэролайн располнела, она до сих пор была похожа на моль: такая же суетливая и по-своему грациозная.
– Так странно, – проговорила она, – наверное, там где-то была авария. И парковочные места были…
– Ты наконец-то приехала, – сказала Минна, спускаясь вниз по лестнице. Через ее футболку угадывались контуры белья и позвоночника.
Кэролайн перевела взгляд на безучастного Трентона. Ее голос стал визгливым и неприятным:
– Конечно, я приехала! Господи боже! Все тут что, думают что я… – Она повернулась к Минне. – А вот ты наверняка гнала всю дорогу!
– Ты видела ее? – спросил Трентон.
– Кого я видела?
– Аварию, – чем больше раздражалась мать, тем спокойнее становился он. – Ты ее видела?
– Нет, я не… – Кэролайн остановилась на середине предложения и вдруг резко спросила: – К чему эти вопросы?
Он пожал плечами.
– Ну, не знаю… Я подумал, там должен быть пожар, чья-нибудь оторванная голова на асфальте или еще что-нибудь.
Минна фыркнула.
– Трентон, как можно?.. – Кэролайн покачала головой. – Что с тобой творится? Как ты можешь такое говорить?
– Это нормальный вопрос, – сказала Минна. Она отлипла от стены и пересекла комнату в мгновение ока. Села на стул напротив Трентона, прижав колени к груди. На секунду она стала похожа на прежнюю Минну.
– Нормальный… – повторила Кэролайн. – Это ненормальный  вопрос. Это ужасно. Я не для того сюда приехала, чтобы вы надо мной издевались.
Она принялась открывать дверцы кухонных шкафчиков и захлопывать их. Меня передергивало от каждого резкого звука.
– Алкоголь теперь в столовой, – сказала Минна.
– Я же говорила, она пьяная, – вставила Сандра.
Кэролайн враждебно взглянула на дочь и пошла прочь из кухни. В коридоре не горел свет. На секунду Кэролайн остановилась, не понимая, куда идти дальше. Меня расстроил вид этой располневшей женщины, которая больше не узнавала собственный дом, ведь я еще помнила прежнюю, стройную и красивую Кэролайн.
Трентон и Минна пару минут молчали.
Минна первая нарушила тишину:
– Не надо было ее доводить. Ты сам мне сказал, чтобы я хорошо себя вела.
– Я и не пытался.
– То, что ты сказал, было действительно ужасно. Не понимаю, почему ты так зациклен на авариях и несчастных случаях. Что у тебя за игрушка на айфоне?
Трентон глубоко вздохнул:
– Ты о чем?
– Ты меня прекрасно понял: «Катастрофа» или как-то так она называется. Ты там еще сбрасываешь персонажей с обрыва или стреляешь в них огненными шарами. Какова цель этой игры? Ну, кроме убийства людей?
В столовой Кэролайн уже нашла спиртное. Она налила полстакана водки и выпила залпом. Потом налила еще и тут же опрокинула его себе в рот.
– Очки, – сказал Трентон. Его ресницы задрожали.
Минна удивленно уставилась на него:
– Что?!
– Очки, – повторил Трентон, – за то, что их убиваешь, начисляют очки. Набрать больше очков – в этом цель игры.
В столовой Кэролайн протерла стакан из-под водки полотенцем и поставила его на место. Она взяла бокал для вина и выбрала бутылку красного. Теперь она успокоилась.
– По-моему, это идиотизм! – сказала Минна.
Я помню, как они играли в гостиной. Минна давала Трентону указания, как лучше расположить предметы, через которые покатится их мяч.
– Вон туда! – раздраженно говорила она, указывая ему направление. – Нет же! Туда! Не глупи, Трентон! Так ничего не получится!
Трентон что-то пробормотал себе под нос. Что-то вроде «как будто в «Гелиотропе» было лучше!». Если бы я была жива, то без труда поняла бы его. Но теперь мы растворяемся в звуках и иногда можем чего-то не слышать. Мы и есть  звуковые волны – мы доносим колебания его голоса до нее и возвращаем ее голос к нему, и так далее.
– Я не понимаю. Что ты там бормочешь? – спросила Минна.
– В «Черном гелиотропе» тоже было полно смертей, – повторил Трентон чуть громче, – там уничтожили целый лес нимф, обезглавили половину Ордена, Свена затоптал Трирог…
– «Черный гелиотроп» – это книга о нравственности, Трентон. – Минна опустила ноги и поднялась со стула. В этот момент на кухню зашла Кэролайн с двумя бокалами для вина и бутылкой. Она снова была в хорошем расположении духа и беззаботно улыбалась. Она огляделась в поисках штопора и немного заволновалась, не обнаружив его с первого взгляда. Но вот Кэролайн нашла то, что искала, и снова расслабилась. Она откупорила бутылку и демонстративно налила немного вина себе в бокал.
– «Пино», – определила Сандра, – кажется, орегонское.
– Не строй из себя эксперта! – Мое терпение иссякло.
– Я и не строю.
– Ты прочитала это на этикетке!
– Я не смотрела на нее!
– Это невозможно, – констатировала я. Еще одна чертовски раздражающая штука – мы не можем выбирать, что видеть, что чувствовать, что слышать. Мы просто всегда видим, чувствуем  и слышим .
– Не хочешь присоединиться, Минна? – предложила Кэролайн.
– Нет, лучше не надо, – ответила Минна.
– Бери бокал, ты выглядишь так, как будто тебе нужно выпить.
– Пожалуй, я возьму, – сказал Трентон.
Кэролайн смерила его взглядом своих огромных, водянисто-голубых глаз.
– Не смеши меня, Трентон. Принесешь мои сумки из машины? Они в багажнике.
– Почему я должен это делать? – проворчал он, но тем не менее встал и направился к двери. Движения его были нелепыми и дергаными – он был, как ожившее пугало, которое вынуждено учиться ходить. Трентон делал большой шаг вперед, а затем слегка скользил назад, шаркая по полу.
Трентон. Мой прекрасный, грациозный, идеальный Трентон.
Он вышел на улицу, и Минна подошла к кухонному столу и налила себе вина в бокал. Она была сантиметров на десять выше матери и гораздо стройнее, но тот факт, что Минна осветлила волосы, делал ее сходство с Кэролайн более разительным. Они были как две версии одной картины: Минна – современная графика, ее мать – акварель.
– Где Эми? – спросила Кэролайн.
– Наверху, – сказала Минна. И добавила после паузы: – Хочет знать, куда делся дедушка.
– Это нормально. – Кэролайн снова отпила, но в этот раз не очень осторожно – вино разлилось, и бокал теперь был полон менее чем наполовину. Она присела за стол, крутя его в руках. – Наверное, треснул, – сказала она визгливым нервным голосом, прежде чем снова наполнить его до краев.
На пару секунд на кухне воцарилось молчание. Затем Минна сказала:
– Так странно снова вернуться сюда. Это место выглядит…
– По-другому?
Минна покачала головой:
– Нет. Таким, как и прежде. Вот это-то и странно.
Она протянула руку к маленькой свинке – фарфоровой солонке, одной из многих, купленных Ричардом Уокером.
– Зачем он хранил весь этот мусор?
– Ты же знаешь, – Кэролайн отхлебнула еще вина, – твой отец не любил расставаться с вещами.
Она сказала это с болью в голосе.
Ричард Уокер был коллекционером. Он привозил расписанные вручную пепельницы из Мексики и бусы из Гватемалы, статуэтки Будды из Индии и дешевые плакаты из Парижа, которые он развешивал в своем кабинете рядом с работами Энди Уорхола. Он коллекционировал монетки и часы из других стран, дешевые венецианские маски и эскимосские предметы искусства, а также кружки, брелоки и магнитики.
Минна ходила по кухне кругами, как зверь в клетке.
– Хлам, хлам, хлам, хлам, – приговаривала она, – повсюду один хлам! Уйдет вечность на то, чтобы это рассортировать. Предлагаю все просто выбросить.
Кэролайн вздохнула:
– Тут есть что-то стоящее. Деньги нам всегда пригодятся.
– Хочешь устроить аукцион? – спросила Минна.
Кухонная дверь хлопнула. Кэролайн и Минна подпрыгнули от неожиданности – никто не заметил, как вошел Трентон, волоча за собой сумки матери. Они напомнили мне старые ботинки Эда – когда он их очень долго носил и часто и скрупулезно чистил. На сумках не было дыр или пятен, но выглядели они как-то потасканно.
– О чем вы говорите? Какой аукцион? – спросил Трентон.
Минна и Кэролайн молчали. Мать заговорила первая.
– Будем продавать вещи твоего отца, – выпалила она, – те, которые нам не нужны.
– Когда? – Трентон прислонился к кухонной двери, чтобы стоять как можно дальше от матери и сестры.
– В конце месяца, – сказала Кэролайн и поставила на место солонку, которую взяла Минна.
Трентон перевел взгляд с матери на сестру. Минна опустила глаза.
– Больные, – сказал он, – вы больные! Мы тут меньше часа, а вы уже…
– Он все равно не поймет. – Минна закатила глаза.
Трентон уставился на нее, как на прокаженную.
– И вы еще меня называете ненормальным?! – Он резко сорвался с места и ринулся через кухню. Его шаги загрохотали по лестнице. Каждый отдавался во мне болью и яркими разноцветными вспышками, словно я долго смотрела на солнце.
– Не понимаю этого мальчика, – вздохнула Кэролайн.
– Он очень ранимый, – Минна развела руками, – к тому же он едва помнит папу. Трентон не знает, каким он был придурком.
– Не говори так про отца, – мягко произнесла Кэролайн.
– Но он же был придурком! – продолжала настаивать Минна.
– Я хочу есть, – сказала мать, – ты голодная?
– Не очень.
– Наверное, Эми проголодалась.
Кэролайн принялась за инспекцию кухонных шкафчиков: они был переполнены продуктами, хотя Ричард Уокер готовил крайне редко. Там стояли коробки со смесью для выпечки блинов, открытые пакеты с чипсами, около шести пачек хлопьев, консервные банки с фасолью и тунцом, баночка с медом (из-под крышек пара капель вытекла на полку, и банка прилипли к ней), жестянки с сардинами и коробки с макаронами, а также мешочек риса, в котором уже завелись клещи.
– Что ты делаешь? – спросила Минна.
– Ищу, что приготовить на ужин, – ответила Кэролайн, – а на что еще это похоже?
Минна резко захлопнула дверцу шкафа.
– Мы не будем это есть, – сказала она с таким видом, как будто Кэролайн предложила ей поужинать блюдом из какого-то мерзкого насекомого.
Кэролайн попыталась открыть шкафчик, но Минна крепко прижимала его рукой.
– Минна, прошу. Ты ведешь себя хуже, чем Трентон! Он бы с удовольствием на это посмотрел!
– Нет, я не про это… – Девушка выглядела сконфуженной. – Я говорю о том, что это отвратительно. Это все лежало здесь , когда… тут куча микробов!
Бледно-голубые глаза Кэролайн расширились от удивления.
– Ради бога, Минна! Смерть – это не инфекция, она не заразна.
Девушка убрала руку от шкафа, но сказала:
– Я не буду это есть. И не позволю Эми.
– Ой, Минна… – вздохнула Кэролайн, но все же отошла от полок с продуктами и, взяв в руки свой бокал, осушила его.

Сандра

Я вот что скажу: все, что вам тут про меня нарассказывали, – полная брехня! Не нравится, как я говорю, – терпите! Моя речь – это все, что у меня осталось своего.
Элис даже не рассказала вам, как я умерла.
Я не говорю, что она лгунья или любит недоговаривать. Ее проблема в том, что она – ханжа. Элис из того поколения праведников, которые бегут мыть тебе рот с мылом после каждого крепкого словца. А еще она себе на уме.
Взять хотя бы Минну. Элис все время талдычит о том, какая она красивая. Ага, красивая, если вам нравятся огромные силиконовые титьки, которые висят как две дыни, и шустрые глазенки как рентгеновский аппарат – все высматривают, сколько там денег у тебя в кошельке.
Нет уж, увольте.
Я знаю, что Минне было трудно. Все эти бесконечные занятия по фортепиано. Пальцы у нее болели чудовищно… Но, эй! Ни у кого из нас колода жизни не бывает полной – парочка карт все равно будет отсутствовать. Просто сделайте что-то с этим, вот что я вам скажу! Я вдоволь про это начиталась. Про все эти неврозы, психозы, расстройства, мании и так далее, и так далее! Я работала на доктора Говарда Риверса в его психиатрической клинике. Так что я вдоволь хапнула и церковной терапии, и всяких программ типа «Двенадцать шагов».
Все сводится к одному: будешь ли ты играть картами, которые у тебя на руках, или спасуешь?
Вот, например, я: нельзя сказать, что мое детство было легким. Мы жили в Силвер-Лейк, штат Джорджия – это территория трейлерных парков и домишек в одну комнату, вечно цветущий сад, где плоды висят на персиковых деревьях, как обвисшие сиськи, а каждое лето мягкое и влажное, как собачий язык.
Про отца помню немного: рот у него был тонкий как застегнутая молния. Когда он ко мне обращался, – что бывало редко, – то только за тем, чтобы спросить, почему я не могу вести себя хорошо, как другие девочки, ни с кем не драться на игровой площадке и «вообще ты когда-нибудь научишься слушаться взрослых?!».
Я не видела, чтобы он хоть раз поцеловал маму или взял ее за руку. Он проводил много времени с друзьями в местном «Ротари клаб», особенно с Аланом Бриггсом. Мама часто истерила своей сестре в трубку, что не знает, чем он там занимается, и что будет, если он бросит ее ради какой-нибудь молоденькой шалавы. Когда мне было семь, она пришла домой пораньше с ужина в Дикси-Юнион и застукала отца голым в постели с Аланом. По крайней мере, она мне потом так рассказывала.
Они с отцом развелись, и мы с мамой переехали в маленький дом в «цветной части города» – ее и сейчас так называют. Шли шестидесятые года на юге страны, а это значит, что настроения были как в сороковых во всем мире. В школе у меня за спиной шептались о странностях моего отца, а еще меня называли «негролюбкой». Это не я придумала. Силвер-Лейк – милое и живописное место, полное уродов и засранцев. Я помню дома, стоявшие в ряд, как домино, ярко-желтые в лучах утреннего солнца с красными пятнами растущего во дворах кампсиса, и частоколы, покрытые мягкой пыльцой. А также я помню вывески «Только для белых» и тучи клещей и тараканов размером с ладонь ребенка. Земля возле стоков ими кишмя кишела.
Цветные, черные, белые, желтые, геи, лесбиянки или натуралы – для меня все это не имело значения. Наверное, потому что мой отец никогда со мной об этом не говорил. И любил баловать под хвост своих дружков за спиной у матери. И каждую субботу и воскресенье надевал одну и ту же рубашку для боулинга. Но я все равно его любила. Не знаю, почему и как. Может, потому, что он приносил мне леденцы и катал по Мэйн-стрит на своем небесно-голубом «Кадиллаке-Эльдорадо», большом и гладком, как лодка, с плавниками как у акулы.
Так родители преподают нам первый урок любви: делай, что хочешь, но не люби!
Я не собираюсь ныть, жаловаться на свои проблемы и ждать, что все бросятся меня жалеть. Я хотела уехать из Джорджии и я это сделала. Я и не ждала принца-избавителя на белом коне, который предложит руку и сердце, а вместе с ними и пожизненный абонемент на готовку и стирку.
К тому времени наступили семидесятые, и многое изменилось. Чем дальше на север я продвигалась, тем сильнее все менялось. Пока, наконец, в Нью-Йорке я не обнаружила, что наступило будущее.
Забавно, да? Как быстро будущее становится прошлым. Спорим, Трентон понятия не имеет, кто такой Джими Хендрикс. А про Дженис Джоплин, Нила Янга и Джерри Гарсия даже спрашивать не стоит.
Что сказать о Трентоне? Угрюмая личинка человека, что-то среднее между парнем и овощем.
Теперь Кэролайн – она как бисквит, который оставили на ночь пропитываться алкоголем. Не мне судить, конечно – сама не без греха – но даже я не стала бы опускаться до того, чтобы пить в одиночку.
Ричард – хуже всех. Никогда не мог удержать своего дружка в штанах и портил другим людям жизнь своим нытьем и капризами, особенно под конец жизни: «Не хочу куриный бульон, хочу томатный суп! Включи отопление посильнее! Теперь выключи! Нет, теперь снова включи!» Мы часто заставали его бедных медсестер и сиделок плачущими в столовой. Они прятались в темноте, за пыльной мебелью – эти взрослые женщины беззвучно рыдали, спрятав лицо в ладони. Самая большая услуга, которую Ричард мог оказать всем, – умереть.
Думаете, я чересчур резкая? Да, я никогда не любила приукрашивать факты. Правда есть правда. Несмотря на то, что теперь я представляю собой странное месиво из осколков и пыли, у меня осталось чувство юмора. А, вот что еще сильно напрягает меня в Элис – она вообще не умеет смеяться. Я ощущаю, что она на взводе, как газировка в бутылке, которую только что хорошенько встряхнули – эту дамочку как будто зажали между двумя полужопиями, где она до сих пор и пребывает.
Только один вопрос: что она все-таки скрывает?

Трентон

Правда – это все, чего хотел Трентон. Чтобы хоть кто-то из его семьи рассказал ему правду.
Было семь часов. Он лежал в своей комнате – она была такой, какой он ее помнил, только без мусора. Трентон слушал приглушенные голоса матери и сестры снизу. Они спорили о том, что сделать на ужин. И ему вдруг пришло в голову, что с последнего визита в Коралл-Ривер он не слышал от них ни единого слова, в котором не было бы хоть капельки лжи.
Он не знал, почему это так важно для него. Может, он хотел обрести целостность . Ему нравилось это слово, целостность , он вычитал его в «Британской литературе», которую в своей компании в Андовере они называли «Ботанская литература». Учительница литературы, мисс Паттерсон, была ничего такая. Большинство преподавателей в Андовере реально старые, им уже за сорок, и они в своих узких костюмах, как психи в смирительных рубашках, чтобы лишний жир не сбежал, наверное.
Но мисс Паттерсон не такая. Ей было двадцать восемь, – она сама так говорила, – в общем, не такая уж и старая. Но выглядела она моложе двадцати восьми. И ходила с распущенными волосами. Они были темные, мягкие и всегда немного взлохмаченные. Девочки смеялись у нее за спиной, говорили, что она не умеет их сушить и укладывать. Они также смеялись над ее одеждой – она могла надеть кроссовки с юбкой и темными старушечьими колготками. А в другой раз прийти в свободных черных брюках и бесформенной кофте из овечьей шерсти.
Но Трентону это нравилось. На других девушек из Андовера он не мог даже мастурбировать. Они были вне досягаемости. Их джинсы плотно обтягивали попы, а волосы были гладкими, как масло, уголки их губ всегда приподняты, и они смеются над шутками, которые он не понимает. Эти девушки на выходных летают или ездят в Нью-Йорк и возвращаются с победными ухмылками и новой историей: они отсосали кому-то в такси, они закинулись «экстази» и переползли за стойку ди-джея в клубе «Баттер».
К тому же они все умные. Ему, Трентону, нелепому и едва набирающему проходной балл, нечего им предложить.
Целостность . Она позволяет, не стыдясь, ходить лохматым и в кофте из овечьей шерсти. Она делает тебя лучшим парнем в школе, даже если остальные зовут тебя педиком и толкают в коридорах в тех случаях, когда не делают вид, что тебя не существует.
Всем в его семье была нужна целостность. Все были разъединенными  (антоним, он посмотрел его в словаре) в психологическом смысле. Его мать, Кэролайн, была самым ярким примером. Она лгала обо всем так долго, что Трентон уже перестал улавливать отличия между правдой и ложью. Теперь он знал, что не может доверять ни одному ее слову, особенно тем, что касались отца: «Он любил тебя, Трентон, очень любил…»
Чушь собачья!
Некоторое время он верил, что Минна обладала этой самой целостностью , но он ошибался. Ее два больших дополнения  во внешности, которые появились не так давно, выглядели как доказательства ее вины перед всем миром. Было еще кое-что, что он знал от матери: жгуты, иголки и таблетки. Трентон мог бы ее простить, если бы по ее вине не сорвались их семейные выходные той весной.
А она даже не извинилась. Она упорно избегала этой темы, как и всего прочего, потому что ей не хватает целостности , потому что она настоящая мразь !
Только с Эми все в порядке, но она не считается, потому что ей всего шесть лет. И она ничего не знает. Наверное, она вырастет такой же лживой гадиной, как все они.
Трентон почти не виделся с отцом с тех пор, как родители развелись, и никогда не возвращался в Коралл-Ривер. Ричард сам приезжал в Нью-Йорк. Он брал сына на представления, которые были Трентону глубоко безразличны, водил по ресторанам, в которых все блюда в меню были настолько отвратными, что мальчик заказывал только бургеры. Но, по странному стечению обстоятельств, Трентон был ближе всех к отцу. Он знал, что Ричард был сочетанием несочетаемого: необычный, увлеченный, эффектный  (еще одно слово от мисс Паттерсон) человек, но вместе с тем самый настоящий самовлюбленный мудак.
Но он был честным. Говорил жестокую правду. Трентон помнил тот момент, когда они были в кафе «Боулуд», и он пытался скрыть эрекцию (какого черта это произошло?! Не очень симпатичная официантка всего лишь коснулась его грудью, когда забирала с их стола пустой бокал). И отец тогда сказал ему: «Знаешь, ты еще услышишь от своей матери много гадостей про меня. Я был плохим мужем. Это да. Но эта женщина – просто сумасшедшая, а я сделал все, что от меня зависело. Запомни, Трентон. Это не твоя вина». А позже он сидел на заднем сиденье такси, расслабленный после алкоголя, еле сдерживая слезы благодарности к отцу.
– Трентон, ужинать! – Голос сестры просочился через половицы, и ему показалось, что он услышал тихий вздох.
Целостность . Это слово застряло в его голове, встало как лестница, ведущая в непознанные дали.
Трентон хотел умереть целостной личностью. Была одна причина – всего лишь одна, – по которой он вернулся в это место, которое больше не было его домом. Он хотел умереть.
Когда Трентон прошел по темному коридору и начал спускаться по лестнице, одна мысль промелькнула в его голове и принесла чувство странного покоя.
Он услышал тихий голос, который как будто прошептал ему откуда-то издалека: «Надеюсь, они сожгут это место дотла».

Элис

Ужин заказали из «Кафе и ресторана Мика». Я узнала эту упаковку, поскольку одна из сиделок иногда приносила Ричарду еду оттуда, когда он еще мог есть твердую пищу. Больше всего он любил макаронный салат и сэндвичи с ростбифом.
Я сама никогда не была в этом заведении. В мое время в Коралл-Ривер был только один большой магазин Вулворта, почта, бар и кинотеатр, в котором показывали один фильм в месяц. Сандра рассказала, что при ее жизни в Коралл-Ривер открыли итальянский ресторан, «Макдоналдс», новый бар, еще две заправки, магазин стройтоваров, книжный магазин и бутик одежды под названием «Кордерой». С тех пор город мог только вырасти и расшириться.
Минна, Кэролайн, Эми и Трентон ели прямо из ресторанных контейнеров и даже не потрудились выбросить пакеты, а просто свалили их в кучу в центре стола. Трентон ел сэндвич с сыром на белой булке. Он жевал задумчиво и шумно, временами расплавленный сыр капал на бумагу, в которую был завернут сэндвич. Капли стекали на стол и застывали в форме белого цветка неправильной формы.
Кэролайн ела макаронный салат – как невольное напоминание о вкусовых пристрастиях ее бывшего мужа – и горячий куриный суп и все дальше уходила от действительности по мере того, как пустел ее стакан с водкой. Минна взяла шеф-салат и жаловалась на то, что он был ужасно приготовлен. Эми кушала запеченные зити в томатном соусе, отчего ее губы были перемазаны красным – создавалось впечатление, что у нее был второй рот.
Сандра скучает по выпивке. Я скучаю по еде. Это странно – при жизни хорошим аппетитом похвастаться я не могла. Даже когда носила Мэгги, я почти не хотела есть, просто иногда что-то перехватывала. Мой врач сказал, что я самая худая беременная женщина из всех, что он видел. Все девять месяцев я питалась консервированным зеленым горошком, тунцом и еще немного пила пиво. Это все, что я могла есть. И да, в то время мы особенно не заботились о том, как алкоголь повлияет на ребенка.
А теперь все, о чем я могу думать, – это жареная свинина с подливкой, картошка с маслом, мамин рождественский хлеб со специями, глазунья с высокими желтками цвета заходящего солнца, тосты на свином сале, первые персики нового урожая, миски со сливками и воздушное печенье.
Я помню, как мы с Эдом в первый раз ужинали, сидя у нашего черно-белого телевизора с двенадцатидюймовым экраном, и как ели со стоящего на коленях подноса поджаренную гороховую кашицу. И еще помню, как впервые летела на самолете проведать Мэгги, мне тогда было уже за пятьдесят: там были новые удобные сиденья и улыбающиеся стюардессы. А также пюре, серый плоский кусок индейки и желе – каждое блюдо в отдельной части пластикового контейнера. Если вы спросите меня, что такое современность, я скажу: бесконечное отделение одного от другого.
Йогурт, черника, маргарин и брюссельская капуста.
Я все помню.
Медный чан: мама подарила мне его на свадьбу. Она пришла тайком, чтобы отец не знал («Помогай тебе бог» – это были ее последние слова, сказанные мне).
Большая кастрюля с чугунными стенками: на большом пальце набухает волдырь от ожога, красный, блестящий и тугой, как голова новорожденного.
Окно: открывалось прямо над плитой. Запах куриного жира и растительного масла. Голубые колумбины поднимались к подоконнику, тени снаружи были длинными и светло-лиловыми.
Одна тень была больше остальных и быстро увеличивалась – это Эд возвращался домой.
Так было каждый день нашего тридцатичетырехлетнего брака, за исключением того периода, когда Эд уходил на войну. Тени на холме становились длиннее, на кухне было очень жарко и вкусно пахло: когда были деньги – мясом, когда их не было – старым салом и картошкой. Одна тень удлинялась все больше, как растекающееся пятно краски, пока не доходила до двери и не становилась человеком.
– Что у нас на ужин? – спрашивал Эд, когда был в хорошем настроении. А затем скидывал куртку, расшнуровывал ботинки и аккуратно чистил их щеткой для обуви, которая лежала возле кухонной двери.
Если он был в дурном расположении духа или если он приходил нетрезвым, то он кричал: «Какого черта тут так воняет? Что за гадость ты там приготовила?»
Но сначала настроение у Эда всегда было хорошим. У нас был собственный дом, и мы были вольны делать все, что захотим. После первого дня работы Эда в магазине Вулворта (мы закупили половину мебели там – половину взяли по скидке, другую половину – в кредит, она пахла лесом и полиролью… Столько воспоминаний приходит разом, они толпятся у меня в голове!) я набрала большую пригоршню цветков и листьев полемониума – краешки листьев были хрупкие и потемневшие, они напоминали древние копья – и украсила ими старый камин, который к тому времени не разжигали уже лет двадцать.
– Что у нас на ужин? – спросил Эд и скинул куртку. Эд Ланделл был самым красивым мужчиной, что я когда-либо видела. И каждый раз, когда я на него смотрела, могла думать только о том, какая я счастливица, что он выбрал именно меня. У него были иссиня-черные волосы, волевой подбородок и глаза орехового цвета.
– Курица, – ответила я. Сколько счастья было в этом слове! Вот она – взрослая жизнь: я отвечаю своему мужу, что сегодня приготовила на ужин. Мне было двадцать лет, и я верила, что мы будем счастливы всю жизнь.
Мы ели. Да, кажется, мы ели в тот момент. Помню, как Эд сказал всего пару слов про магазин и много говорил о железной дороге. Это была его излюбленная тема в те дни. Тогда поговаривали, что скоро проложат дорогу между Бостоном и Буффало, и проходить она будет рядом с Коралл-Ривер. Именно поэтому Эд решил купить этот дом, который в то время находился на отшибе – до ближайшей остановки нужно было идти пару километров, а потом еще несколько километров до Коралл-Ривер. А до ближайших соседей было как минимум полтора километра.
Эд уверял меня, что, когда построят железную дорогу, дома начнут вырастать вокруг как грибы после дождя. Появится целый лес современных построек. Мы были тут первооткрывателями. Он также ожидал, что строительная компания предложит выкупить наш участок втрое дороже – Эд неоднократно слышал о такой практике.
Но железную дорогу так и не построили. И дом стоял все так же в стороне от остальных. Он даже стал еще дальше от людей и цивилизации, когда наш ближайший сосед, мистер Донован, погиб на войне, а его жена-вдова переехала с сестрой в Бостон. Тогда Эд утратил интерес к прогрессу, перестал копить на пылесос новейшей модели и громко восхищаться рекламой электрических чайников и телевизоров.
Тогда хороших дней в нашей жизни стало совсем мало.
Но все это было впереди. Нам предстояло пройти через многое – войну, холодные и голодные зимы, рождение Мэгги, долгие периоды молчания. А пока мы не знали, что никакой железной дороги не будет. Мы были еще детьми и не знали ничего .
Я переварила курицу. Я помню, как сейчас. Шкурка была как резиновая, но Эд был так голоден, что не заметил этого. Он съел все, что было на тарелке, и попросил добавку. Я была так счастлива! Поцеловала его в красивый лоб и взяла тарелку, чтобы наложить еще.
В конце ужина он заметил листья и цветы в камине. Эд рывком встал.
– Что это за гадость? – спросил он.
– Цветы и листья со двора, – сказала я, – я подумала, что они будут выглядеть очень мило.
Он нахмурился.
– Выброси это, – сказал Эд, громко рыгнул и ушел из кухни.
Впервые с тех пор, как мы поженились, я захотела расплакаться. Но не стала. Я подумала, что мои родители будут рады узнать, что я несчастлива в браке. «Мы же тебя предупреждали!» – сказали бы они. И вместо того, чтобы заплакать, я пошла к камину и стала убирать листья, один за другим. Внутри он был покрыт слоем старой золы, и когда я закончила, то обнаружила, что перемазала ею локоть. Я не хотела выбрасывать цветы в мусорную корзину и поэтому собрала их в ладони и вынесла во двор, пустив их по ветру. Чтобы они летели по холмам, которые уже окутывала тьма. У меня возникло страшное и отчаянное желание убежать, но я застыла как вкопанная и стояла так до тех пор, пока не стал подниматься ветер и летучие мыши не заскользили по темному небу. И Эд крикнул мне, чтобы я зашла в дом.
И я зашла.
Я помню.
Металлическая красная рамка все стучит, и стучит, и стучит по стене, как будто где-то в ночи кричит койот.
Видите? Даже теперь я могу восстановить воспоминания, одно за другим. Лепестки прошлого все-таки прибиваются из-под золы.
Все заснули. Минна спала в Желтой комнате, обняв Эми, их волосы переплелись на подушке. Трентон спал в Синей, лежа на спине, подогнув руки под себя. Кэролайн остановилась в Ромашковой комнате – в последний момент она испугалась ночевать в хозяйской спальне, ведь это напоминало ей о долгих и мучительных годах ее брака. Даже Сандра – хотя она, конечно, не спала – притихла, так что ее присутствие было почти незаметным. Я не могла забыть о том, что сказала Кэролайн Минне о смерти.
Смерть – это не инфекция. Возможно, она права. Мы гнездились на стенах, как бактерии. Мы заняли весь дом вплоть до теплоизоляции и трубопровода. Теперь он наш.
А может, это жизнь  – инфекция? Сон в бреду, галлюцинация? А смерть – это очищение, исцеление.
Минна встала ранним утром, чтобы привезти большие коробки из магазина хозяйственных товаров. К тому времени, как все проснулись, она привезла уже около дюжины и выстроила их аккуратно в ряд, как картонные гробы, готовые принять в себя остатки земного существования Ричарда Уокера.
И началось очищение.

Часть II
Кабинет

Сандра

– Ужасная вещь! – произнесла Минна – Просто чудовищная. Выглядит как вульва.
Да, нужно признать: Минна, конечно, тупая, как пробка, но забавная. И, кстати, она права. Лампа на столе Ричарда Уокера должна была быть похожа на розу – все завитки и висюльки сделаны из розовой и белой ткани, а между ними маленькие лампочки – но на самом деле она выглядит как толстуха, задравшая юбку.
– Минна… – Кэролайн потерла виски. На часах девять тридцать, а она пока опрокинула только одну стопку. Ей полегчает после второй или третьей.
– Нет, правда, отвисшая вульва, – добавила Минна. Она покачала головой и продолжила упаковывать часы из коллекции Ричарда. – И кто станет все это покупать?
– Твой отец.
– И зачем ему все это было нужно? – Минна сделала козью морду. – Это просто куча мусора. Барахольщик несчастный.
– Твой отец был не барахольщиком, – сказала Кэролайн, – а коллекционером. Осторожнее, Минна. Тут есть и дорогие часы.
– Хлам, – ворчала Минна, укладывая пресс-папье на аккуратно сложенный шерстяной платок в другую коробку. Картонные коробки постепенно заполняли дом, – один сплошной хлам.
– Я говорила с Дэни Сазерленд, – проговорила Кэролайн, одной рукой массируя висок, а другой держа пластмассовую кружку, из которой отпивала понемногу. Отвертка: две части водки, одна часть апельсинового сока.
Минна одарила мать безразличным взглядом.
– Помнишь Дэни? Ее сын, Хэнк, еще нянькой подрабатывал. А, ну вот! Дэни теперь занимается недвижимостью. Ей не очень нравится сегодняшняя ситуация на рынке, она говорит, что, наверное, придется потерпеть пару лет, чтобы продать дом по нормальной цене. Хотя нам может повезти, и покупатель найдется прямо тут, в городе. Ну, посмотрим…
Минна оторвала зубами конец полоски скотча.
– Может, нам не стоит его продавать. По крайней мере пока.
– Конечно, стоит! – Кэролайн нахмурилась, ее лицо стало похоже на растекшийся пудинг.
– Не ты одна решаешь, – сказала Минна.
– Нет, именно я решаю. Теперь это мой дом. По всем бумагам.
Минна уставилась на нее.
– Трентон был прав, – проговорила она, – тебе плевать. На папу, на дом и вообще на все.
– Минна, прошу, не надо этого ребячества! Конечно, мне не плевать. Но у меня большие проблемы с деньгами. Да и тебе они пригодятся. – Она сделала еще глоток и почти допила содержимое кружки. Теперь все встало на свои места: потрепанные сумки, дорогая, но уже старая одежда, дырки на кофте.
Минна принялась заматывать скотчем другую коробку с таким напором, как будто связывала дикое животное.
– Тебе надо было выйти замуж за того парня – как там его звали? Еще косметикой занимался… Генри какой-то там…
– Гарри Фейрфилд.
– Тогда бы и проблемы с деньгами решила.
– У него сильно потели ладони, – вздохнула Кэролайн, – и вообще, нельзя же выходить замуж только из-за финансовых соображений.
Минна фыркнула:
– А не по этим ли соображениям ты «влюбилась» в папу?
– Минна, нет! Конечно, нет! – Кэролайн либо действительно была шокирована, либо мастерски притворялась.
– Он был на десять лет старше тебя.
– Все было довольно сложно… – Голос Кэролайн стал тише, и наконец-то разгладилась недовольная складка на лбу. – Я любила твоего отца. Правда, любила. Он просто был…
– Говнюком?
О, назвать его так – ничего  не сказать!
– Трудным человеком. – Кэролайн снова нахмурилась и хотела сделать еще глоток, но чашка была пуста, только остатки апельсиновой мякоти прилипли к стенкам.
Минна открыла верхний ящик стола и тяжело вздохнула.
– Бумаги, конверты, открытки. Никакого порядка.
Она с силой захлопнула его и открыла второй. И удивленно выдохнула:
– Не знала, что у папы был пистолет!
– Пистолет?! – повторила Кэролайн.
Минна осторожно достала оружие двумя пальцами, как будто это был грязный носок.
– Не направляй его на меня, Минна.
– Я и не направляю.
– Пожалуйста, положи его, пока сама не поранилась.
Минна закатила глаза и вернула пистолет в ящик стола.
– На то, чтобы все это разобрать, уйдет не одна неделя.
Кэролайн стояла, уставившись в кружку. Потом подняла голову:
– У тебя остались хорошие воспоминания, связанные с этим домом?
– Нет, – отрезала Минна, но потом помолчала и добавила: – Если только парочка. Помнишь, как ты разрешала мне играть с мячом в коридоре наверху? И сама играла со мной. А когда на улице был дождь, мы вместе смотрели фильмы, лежа у тебя на кровати.
– Тебе больше всего нравился «Волшебник страны Оз». Ты хотела, чтобы и тебя тоже унес ураган.
– А еще я помню, как Трентон учился ходить. И потом повсюду следовал за мной. Это так бесило!
Элис вздрогнула. Ой, надеюсь, она не будет хныкать. Вы бы видели Трентона, когда Кэролайн только-только принесла его из роддома: мелкий красный комочек с тремя волосинами, торчащими посреди лба – самый уродливый младенец из всех, что я видела. А запашок стоял! Памперсы, отрыжка, пердеж! Полный отстой.
А вот Элис просто таяла от восторга. Я видела ее у детской кроватки, когда она думала, что я отвлеклась. Она наклонялась к ребенку, пела свои дурацкие песенки, бормотала и что-то ему шептала, как будто он мог ее услышать.
– Помнишь наши праздничные вечера под Рождество? Твой отец пел. А вы с Трентоном спорили, кто будет подвешивать на елку ангела. Я помню, как прекрасно ты играла на пианино…
– Я его ненавидела! – громко сказала Минна. Кэролайн аж рот открыла.
– Неужели? Но у тебя отлично получалось. Все говорили, что тебе прямая дорога в Джульярдскую школу. – Она попыталась стряхнуть несколько оставшихся капель себе на язык.
Минна свирепо уставилась на нее.
– Ты серьезно?! Да тебе и вправду на все плевать!
Глаза Кэролайн стали как блюдца.
– Не понимаю, почему ты так злишься, Минна. Мы же просто разговариваем…
Девушка злобно смотрела на нее.
– Выпей еще, мама! – наконец сказала она, а затем с силой хлопнула дверцей шкафа и пулей вылетела из кабинета.

Трентон

Пистолет, найденный Минной, разочаровал Трентона. Он надеялся увидеть черный и гладкий ствол, представлял, как круто он будет смотреться заправленным за пояс. И как круто будет выглядеть сам Трентон. Такой пистолет заставит всех подумать дважды, прежде чем наезжать на его владельца. С таким оружием можно сравнять счет в любом споре и превратиться из неудачника в классного парня.
Но отцовский пистолет был старым и очень тяжелым. За пояс он не влезал, да и если бы влез, то точно кое-что отстрелил бы Трентону. Он выглядел как экспонат в музее криминалистики. И к тому же Трентон не знал, был ли он заряжен. И как это проверить, тоже не имел понятия.
Он видел настоящий пистолет только один раз в жизни, на той ужасной вечеринке, где заработал свое постыдное прозвище. Многие думают, что авария была худшим событием в его жизни, но для Трентона она была как освобождение от мук.
Все, что было после, – боль, таблетки, металлические штыри, поддерживающие голень, проволока в челюсти и энергетические коктейли, которые вливались в него через соломинку и по вкусу напоминали песок, – было ужасно. Но сам момент аварии, этот страх, яркий свет и уверенность, что вот она, смерть, привел его в странное состояние покоя, который он не испытывал уже несколько лет.
«Вот оно», – подумал он перед тем, как раздался чудовищный скрежет металла. Потом была вспышка и тьма. А ему было хорошо и спокойно. Больше никаких неудач, никаких обломов, никакого одиночества, давящее, как полный мочевой пузырь, который никак не опустошить.
А потом он очнулся. Трентон раньше никогда не задумывался о самоубийстве, но тогда в больнице оно начало казаться единственным выходом. Простым, изящным и даже смелым.
В самоубийстве была целостность, решил он.
Можно было всадить пулю в голову через рот, но «русская рулетка» – это не выбор целостной личности. Если хочешь убить себя, надо быть уверенным на сто процентов. Шансы и сомнения – это для идиотов.
Именно это Деррик Ричардс предложил на вечеринке: всем сыграть в «русскую рулетку». Трентон отмалчивался, как обычно, и надеялся, что никто не заметит, что он не будет участвовать. Деррик был таким ослом, что стал играть. Да и его идиоты-дружки тоже. К счастью, он так напился, что не удержал равновесие, споткнулся в момент выстрела, и пуля угодила в окно. Потом кто-то отобрал у него пистолет, и все играли в карты на раздевание, не обращая внимания на то, что на улице стоял декабрь, и снег залетал сквозь пробитое стекло.
Он услышал смех наверху и быстро засунул пистолет обратно в ящик отцовского стола, где и обнаружил его после того, как Минна случайно о нем упомянула. Хотя, может, и не случайно. Может, она знала, что он собирается сделать, и подталкивала его к этому. Вполне возможно. Нет ничего хуже, чем быть прыщавым фриком с сестрой типа Минны. Наверное, она знает, что он все еще девственник.
Если бы она только знала правду! Он даже ни разу не целовался! Ну, по крайней мере, так, чтобы это считалось за настоящий поцелуй.
Смех затих. Может, ему показалось. Прошлой ночью, перед тем, как заснуть, он слышал тихие шепотки и женские голоса в поскрипывании половиц. Он бы винил во всем обезболивающее, но уже давно перестал его принимать. Хотя и сохранил таблетки. Так, на всякий случай.
Он открыл ящик и снова взял оружие. Пистолет был тяжелым. И на кой черт он отцу понадобился? Зачем вообще ему были нужны все эти вещи? Точилки для карандашей разных форм и размеров, старинные игрушки, старое радио. Бред какой-то.
Неожиданно Трентон напрягся от тишины, воцарившейся в доме. Мать уехала, наверное, для того, чтобы купить еще выпивки. Минна на кухне готовила обед для Эми.
Он может это сделать. Прямо здесь, прямо сейчас. Трентон может слегка прикусить холодный металл, ощутить его вкус на языке, вышибить себе мозги и вернуться в то блаженное состояние покоя, где он больше не был ни ничтожеством, ни героем – потому что был никем .
Но он не мог заставить себя сделать это. Трентон думал про этого идиота, Деррика Ричардса, про его розово-оранжевые штаны, удобные, как и вся его одежда, полуоткрытую грудь, уже покрытую первой растительностью, мясистые бедра. Он снимал одну вещь за другой в картах на раздевания, и его это совершенно не заботило. А Трентон не играл, сидел напряженный и едва дышал, ведь справа от него сидела Энджи Салазар (он никогда и не думал, что она может быть такой привлекательной), уже раздетая до нижнего белья. И каждый раз, когда она тянулась к картам, ее грудь колыхалась, и Трентон видел, как плотно давит ее попа на обивку кресла. Он представлял, как должно быть тепло в этом месте соприкосновения, и был в таком напряжении, что еще чуть-чуть и взорвался бы. Бах!
Когда терпеть уже сил не было, он быстро вскочил и на согнутых ногах побежал в ванную. Трентон рванул дверь и запер ее. По крайней мере, он подумал, что запер. Но его желание поскорее снять штаны и возросшее донельзя напряжение привело к социальному унижению – да, надо было проверить замок дважды. Лэнни Бак ввалилась в ванную меньше, чем через минуту, потому что ее рвало всю вечеринку, и застукала Трентона, так сказать, на горячем – голова запрокинута, штаны спущены, в руках орудие преступления, глаза закрыты. Он практически плакал от наслаждения и облегчения.
«Дрочила!» – Деррик задал ритм, остальные подхватили хором: «Дрочила! Дрочила! Дрочила!»
Когда он убегал, то даже не застегнул ремень. По дороге в кампус хлопья снега таяли у него на щеках и смешивались со слезами. И он знал, что в «Андерсоне» он больше не задержится.
Иногда он мечтал о том, что убьет Деррика, а не себя. Но Трентон сам признавал, что у него кишка тонка.
Из коридора послышались шаги. Минна открыла дверь прежде, чем Трентон успел положить пистолет обратно в ящик. Она несла еще коробки.
– Да ну! – сказала она. – Ты наконец-то решил помочь!
Трентон все утро успешно отлынивал от работы, ссылаясь на боль в ноге. Минна прекрасно понимала, что он притворяется, но ничего не говорила. К тому же у нее не было права ему что-то предъявлять после того, что она натворила.
«Вот она, жизнь, – думал Трентон, – людям известны твои секреты, но и ты кое-что на них имеешь, и поэтому они не выдадут тебя. Все ходят друг под другом, как в гигантском сэндвиче».
Минна бросила на пол пустую коробку и поддела ее ногой за край, чтобы перевернуть на правый бок.
– Смотрю, ты обнаружил папин маленький секрет. Ну, один из них.
Теперь, когда она увидела пистолет, Трентон понял, что может спокойно положить его обратно в стол. Он почувствовал облегчение, когда выпустил его из рук. И на всякий случай открыл и закрыл еще несколько ящичков, чтобы Минна подумала, что он просто так копался в столе, из банального любопытства, и чисто случайно наткнулся на пистолет.
– Я просто посмотрел, – проговорил Трентон.
– Ты же никого не собирался пристрелить? – спросила Минна.
– Не сегодня, – ответил он. И сам не понял – шутка это была или нет.
– Мне бы стоило пристрелить маму, – сказала Минна как бы между делом. Несколько прядей ее волос выбились из хвостика, и она забрала их за ухо рукой. – В этой комнате мы с тобой никогда не играли в детстве, да?
В самом нижнем отделении стола Трентон нашел коробочки, в которые были небрежно напиханы какие-то открытки, примерно штук шесть. Он открыл одну из них и отшатнулся.
– Фу!
– Что там? – спросила Минна.
– Волосы. – Трентон вынул из открытки маленькую прядку темных волос, перехваченную выцветшей синей резинкой. На открытке не было никаких подписей. И послания тоже не было. Только напечатанные слова: «Думаю о тебе».
Минна быстро вскочила, выхватила у него из рук и открытку, и прядь и запихнула обратно в стол.
– Не трогай папины вещи, – прошипела она.
– Я думал, что могу помочь, – сказал Трентон.
– Значит, не можешь. – Минна резко закрыла дверцу ногой. А после стояла у стола примерно минуту, потирая виски, и Трентон с отвращением подумал, что через несколько лет она будет очень похожа на мать.
– Я старею, – проговорила Минна, как будто прочитав мысли брата. Трентон ощутил укол совести.
– Тебе только тридцать.
– В следующем месяце будет тридцать один. – Она сняла одну из коробок с книгами с кресла у стола, поставила ее на пол, а сама села в кресло с коротким вздохом и прикрыла глаза. – Тут кто-то умер, ты знал?
Трентона это заинтриговало:
– О чем ты?
– Тут труп нашли, застреленного человека. Прямо здесь. За несколько лет до того, как папа купил этот дом. Вся стена была мозгами заляпана, – она открыла глаза, – я помню, как мама с папой об этом говорили, когда мы только-только сюда переехали.
Это была первая интересная новость, которую Трентон услышал об этом доме.
– Почему ты мне раньше не говорила?
Минна пожала плечами:
– Ты был еще маленьким. А потом я, наверное, забыла.
Трентон обмозговал эту информацию и счел ее очень интересной.
– Это было как бы… убийство? – Это слово было очень приятным, оно отвлекало от повседневной рутины. Как легкое опьянение.
– Я не знаю деталей, – сказала Минна. Казалось, она потеряла интерес к разговору и начала выковыривать грязь из-под ногтей.
И в воцарившейся тишине Трентон снова это услышал. Голос. Ну, может, не совсем голос – словно обычные поскрипывания и шорохи старого дома неожиданно облеклись в словесную форму. Как будто в детстве, когда он слушал шелест ветра в листве и думал, что понимает, что тот ему говорит. Но сейчас это произошло не в его воображении, а в реальности.
Кто-то точно что-то сказал. Определенно.
– Ты это слышала? – он повернулся к сестре.
– Что  слышала? – Минна подняла на него взгляд. – Эми меня звала?
Трентон отрицательно помотал головой.
Минна прислушалась. И пожала плечами:
– Ничего не слышу.
Трентон судорожно сглотнул. В горле у него пересохло. Может, у него в голове после аварии что-то переклинило? Как будто предохранитель сгорел. И вдруг он снова очень четко услышал одно слово, которое прозвучало в тишине.
Это слово было: «идиот».

Элис

Как призраки видят?
Мы не всегда умели видеть, пришлось учиться заново.
Смерть – это как новое рождение. Вначале – тьма и смятение. Мы познавали мир на ощупь. Мы учились двигаться в новом теле, как этому учится младенец. Начали проявляться кое-какие образы. Сквозь тьму стал просачиваться свет.
Теперь мое зрение лучше, чем было при жизни. Я никогда не любила носить очки и к тридцати годам уже не могла различать некоторые предметы на другой стороне гостиной. Приходилось прищуриваться.
Сейчас все видно четко. Мы не просто видим – теперь это нечто большее. Мы улавливаем малейшую вибрацию, самые незначительные изменения в потоках воздуха и энергии, движения молекул. Мы как невидимые пальцы слепого человека – мы скользим по поверхностям всех предметов в доме.
Только память постоянно ускользает от нас. Воспоминания не останутся нам верны. Они все однажды канут в темноту небытия.
Воспоминания должны за что-то цепляться – заворачиваться в разные вещи, обвиваться вокруг ножек стола хотя бы.

Трентон сидел без движения в кресле, и если бы он не ковырял бездумно один из прыщей на лице, можно было подумать, что он умер. Эми сидела с огромной книгой на коленях. Книга была в кожаной обложке. Я узнала ее – это был «Черный гелиотроп».
Минне он безумно нравился, когда она была маленькой. Именно она нашла «Гелиотроп», множество страниц, напечатанных на машинке и скрепленных кое-как. Она перечитывала его так много раз, что некоторые куски знала наизусть. В десять лет Минна просто изнывала от желания узнать, кто написал эту книгу, и Ричард Уокер – он был тогда, видимо, в хорошем расположении духа – скрепил страницы, обернул в обложку и пообщался с какими-то литературными экспертами и даже с профессором из Гарварда, который посредством анализа языка и художественных образов вывел, что книга датируется серединой девятнадцатого века.
Меня это забавляло. Я-то знала, что «Черный гелиотроп» был написан в промежуток с тысяча девятьсот сорок четвертого до сорок седьмого. Потому что я  его написала.
– Мамочка! – неожиданно громко закричала Эми. – Я дошла до главы про бамбуковый лес! Можно я почитаю тебе?
Когда Эми упомянула бамбуковый лес, я даже вздрогнула. Это был один из моментов в книге, которыми я гордилась: Пенелопа и Невинные были атакованы злобной бандой Нихилис, и единственное, что спасло их, – это лес бамбука, который неожиданно вырос вокруг них и пронзил бандитов насквозь.
– Конечно, солнышко. – Минна вытерла лоб тыльной стороной руки.
Эми провела пальчиком по иллюстрации, на которой была изображена Пенелопа на коне.
– «Потом Пенелопа поскакала вперед… А там уже ждали Нихилис, они были уродливые и жадные до крови…»
– Кошмарная из тебя писака, – сказала Сандра. Хотите верьте, хотите нет, но я примерно на час забыла об ее существовании, как люди не обращают внимание на свою тень.
– Она не читает, – парировала я, – она сама выдумывает.
– Бамбук! – воскликнула Сандра. – Бамбук! Тебе стоило написать о лесе из розовых кустов – они бы выкололи шипами глаза тем парням или зацарапали их до смерти.
Я даже не потрудилась ответить. Томас рассказал мне про бамбук – как быстро он растет и что он такой крепкий, что может проткнуть человека. Мы разговаривали о том, как ужасна и жестока может быть природа.
Конечно, побеги бамбука просто делают то, что должны. Все подчиняется своим внутренним законам. Все живое – жадное до света и тянется к любому его источнику.
– Пенелопа загадала желание, и лес начал расти, – сказала Эми, ткнув пальчиком наугад в центр страницы. Она остановилась. Она пыталась понять. Лес вырос не потому, что этого захотела Пенелопа. Он вырос из крови Невинных.
Минна вскочила из-за стола, ринулась к окну и резко отдернула занавески. Она, должно быть, смотрела на дорогу. Я теперь не имею ни малейшего понятия, как она выглядит. Сандра сказала, что ее заасфальтировали. Но у меня перед глазами до сих пор стоят холмы – в это время года должны цвести тополя, расцветать нарциссы, а воздух, наверное, пахнет сладким древесным соком: как болезненное напоминание о том, что в мире все живет и идет своим чередом. Без нас.
– Кто там? – Эми столкнула книгу с колен. – Это бабушка? Бабушка вернулась?
– Это не она, – нахмурилась Минна, – я не знаю, кто это, – она вздохнула, – останься здесь, детка, с дядей Трентоном. Трентон, присмотришь за ней? Ничего тут не трогай, мишка-Эми.
Минна вышла в прихожую – мрачное место, комната, которую мало кто посещал. Там пахло старой обувью. Почти никто не пользовался главным входом, кроме курьеров и разных групп людей, которые ходят от дома к дому, предлагая подписать петицию об очистке воды или проголосовать за их кандидата в губернаторы.
Мужчина, стоявший на пороге, был одет в деловой костюм, который был ему явно велик, и держал в руке чемоданчик. Выглядел он как театральная декорация. Его внешность была мне смутно знакома. После того, как он представился Деннисом Кэри, адвокатом Ричарда Уокера, я поняла, что должна была его раньше видеть.
– Ну, думаю, вам лучше зайти, – сказала Минна и открыла дверь шире.
На секунду меня ослепил яркий луч света, который прошел сквозь нас, прорезая слои пыльного воздуха в коридоре. А потом дверь закрылась.
– Вам стоило сообщить, что вы придете, – сказала Минна, засунув руки в карманы – так его взгляд вольно или невольно останавливался на ее груди.
– Оп-па, проблемки! – сказала довольная Сандра. Ей всегда нравились хорошие шоу.
Его взгляд скользнул вниз, и адвокат быстро поднял глаза на лицо Минны.
– Я звонил, – проговорил Деннис, перекладывая дипломат в левую руку, – я разговаривал с Кэролайн…
Минна усмехнулась:
– Ну, а я-то  вас не ждала. Кэролайн нет дома.
– Нет дома? – Деннис нервно теребил воротничок. Ему было сорок с лишним, и не то чтобы он был уж очень непривлекательным – просто волос было маловато, а объем живота немного превышал норму.
Я испугалась. Минна выглядела как паучиха – большая и голодная.
– Мама у нас очень забывчивая, – сказала девушка и, проходя мимо Денниса, задела его плечом, почти что навалилась на него, – не хотите выпить?
Покашливание Денниса перешло в нервный смех.
– Лучше не надо, – сказал он. Ему было неловко, а почему, он и сам не понимал, – я все еще на работе. Мне нужно встретиться с Кэролайн…
Минна махнула рукой:
– Деловые встречи никогда не мешали моей матери выпивать. Что скажете? Виски? Вино? Водка? Водки у нас хоть отбавляй.
– Мне нельзя, – сопротивлялся Деннис, но я видела, что он уже почти сдался.
– Вам нужно расслабиться, – проговорила Минна и сделала шаг к нему, – кто знает, сколько нам предстоит ждать маму…
Она подошла еще ближе и теперь стояла на расстоянии полушага от Денниса.
Между ними возникло напряжение, как сильное натяжение нитей – это даже меня заинтересовало. Воздух дрожал, как тугие струны скрипки.
Эми влетела в кабинет.
– Мамочка, бабушка приехала! – Она ввалилась в кабинет из прихожей, споткнувшись о порог.
Нити резко порвались. Деннис и Минна тут же отступили друг от друга.
– Детка, осторожнее! – Минна быстро подскочила к дочке и затормозила ее падение, придержав за плечи.
– А ты кто? – спросила малышка, глядя на Денниса.
– Не груби дяде, Эми, – сказала Минна.
Адвокат усмехнулся.
– Меня зовут Деннис, – сказал он и наклонился, осторожно протянув руку девочке для рукопожатия.
Эми спряталась за мамиными ногами и робко выглядывала из-за ее бедра.
– Господи, Эми! Поздоровайся наконец с мистером Кэри!
– Здравствуйте, – прошептала девочка.
Деннис выпрямился.
– Ваша дочка?
Минна кивнула. Она избегала встречаться с ним глазами. Интересно, ей неловко из-за того, что их прервали, или из-за того, что этот момент вообще имел место.
– Какая красивая девочка! – сказал Деннис.
– Скажи «спасибо», Эми, – строго произнесла Минна.
Эми промолчала.
Скрипнула кухонная дверь.
– Мама, мы тут, – крикнула Минна, предвосхищая вопрос Кэролайн.
Женщина через секунду вошла в прихожую. В своем шерстяном комбинезоне она выглядела как пылевой клещ-переросток. Но я по-прежнему видела в ней – в этой  женщине – прежнюю Кэролайн: стройную и очень красивую, с таким же потерянным взглядом больших глаз. Даже тогда она была похожа на пыль – легко летала по дому с места на место, из комнаты в комнату.
– Ну тут и обслуживание… – начала она, но остановилась на полуслове, увидев Денниса. – О, господи! Вы, должно быть, мистер Кэри. Я совсем забыла…
– Ничего страшного, – сказал Деннис, сделав движение вперед. Он протянул руку, и Кэролайн схватила ее и начала трясти, – я ждал недолго.
– Вы не похожи на адвоката, – Кэролайн засмеялась, как будто удачно пошутила, – вы такой молодой!
– Адвокат? – Трентон стоял в дверном проеме, вобрав голову в плечи по самые уши.
Минна бесцеремонно обронила:
– Терпеть не могу адвокатов.
Деннис не знал, к кому он должен обращаться. Он снова начал нервно поправлять ворот рубашки. У него была тонкая шея и очень выразительный кадык – все выглядело так, как будто Деннис однажды проглотил персиковую косточку, и она застряла у него в горле.
Адвокат неуверенно произнес:
– Я имел счастье работать с мистером Уокером в последние дни его жизни…
Кэролайн захлопала в ладоши. Ее глаза блестели.
– Думаю, нам стоит начать. Нет нужды откладывать неизбежное.
– Начать что ? – спросил Трентон.
Кэролайн удивленно посмотрела на Минну и Трентона, как будто они только что возникли из ниоткуда.
– Мистер Кэри пришел, чтобы зачитать нам завещание вашего отца, – сказала она и с улыбкой повернулась к Деннису, – давайте пройдем в кабинет. Там гораздо удобнее. Я только захвачу из кухни бокал вина. Мне кажется, оно мне пригодится.

Сандра

Когда я тут жила, этот кабинет был почти что берлогой. Он не был таким большим, пока Ричард Уокер за него не взялся. Да он, в общем-то, взялся за весь дом в девяносто четвертом: вскрыл нас, как яичную скорлупу, вычистил и стал заполнять заново – всякими дурацкими ненужными новыми комнатами, винтовыми лестницами, закутками и нишами у окон.
Моим любимым местом было кресло, в котором можно было сидеть с сигаретой и выпивкой, поджав ноги под себя, и смотреть, как отсветы от телевизора пульсируют на лиловых стенах. Эркерное окно нависало над свежим газоном, а вдалеке стояли темные силуэты деревьев, как овчарки, сбившиеся в кучу.
Минна выглядела так, как будто ей срочно нужно было закурить. И Кэролайн тоже. Они сидели, вылупившись друг на друга, как две рыбины на прилавке в продуктовом магазине. Даже Трентон выглядел напряженным.
Минна заговорила первой:
– Трентон?! Какого черта он оставил дом Трентону?!
– Может потому, что я единственный, кто не питал к нему ненависти? – спросил парень. Он тряхнул головой, чтобы убрать прядку волос от глаз. Когда он не сутулится и не ковыряет прыщи, то выглядит не так уж плохо. В нем прослеживаются отцовские черты – прямой нос, симпатичный подбородок.
– Не сгущай краски, Трентон, – сказала Минна, – я тоже не питала ненависти к нему.
Сегодня я особенно хорошо расположена к этой девчонке – ничего не могу с собой поделать, я немного размякла, и в доме как будто посветлело. Она знает про меня! Она помнит! Спорю на свой последний доллар – это означает, что и другие  меня помнят! Здорово, когда тебя узнают и вспоминают. Ведь это мои  мозги были размазаны по стене в кабинете – ой, это так приятно, не стоит, не стоит, спасибо!
Хорошо, что у Мартина хватило порядочности пристрелить меня именно в кабинете, а не в туалете, например.
– Он не мог оставить дом Трентону! – выкрикнула Кэролайн. – Он еще ребенок, ему всего пятнадцать!
– Шестнадцать, – поправил Трентон.
– Вот именно! Он несовершеннолетний!
– До тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать, о его собственности будут заботиться попечители, – сказал Деннис. За тот час, что он находился в кабинете, его кожа стала ярко-розовой, как будто адвокат долго и упорно мылся под горячим душем.
– Попечители? – переспросила Кэролайн. – Какие еще попечители?
Деннис дернул головой – это было что-то вроде нервного тика. С его тонкой шеей и внушительным пузом он напоминал мне игрушку – птичку на краю чаши с водой, которая качалась, погружаясь в нее.
– Мистер Уокер назначил несколько попечителей, – сказал адвокат, – я в их числе.
Кэролайн всплеснула руками и уселась обратно в кресло.
– Понятно. Это надувательство чистой воды!
– Мама! – повернулась к ней Минна.
– Это одна из этих… как они называются… финансовых пирамид.
– Мама ничего не понимает в финансовых схемах, – сказала Деннису девушка.
– Не говори обо мне так, как будто меня тут нет, Минна!
Трентону этот разговор был уже неинтересен. Он полулежал в кресле, откинувшись на спинку.
– Да, ерунда, – сказал он, – мне все равно дом не нужен.
Кэролайн посмотрела на Денниса, как бы спрашивая: «Ну что, видите?!»
– Боюсь, тут не все так просто, – сказал адвокат.
До этого момента в завещании не было ничего интересного. Никаких сюрпризов, все четко, ясно и грамотно. Да уж, с Ричардом Уокером гораздо приятнее иметь дело после его смерти, чем при жизни. Он завещал полмиллиона долларов обоим детям, еще половину – Эми. Все, что было в доме, отходило Кэролайн, она могла распоряжаться вещами как угодно – хоть продать, хоть выкинуть. Но сам дом отходил Трентону. Так Ричард все усложнил. Уж в этом он был мастер!
– Говорю вам, мне неважно, что вы с ним сделаете, – подал голос Трентон, – продайте его, превратите в отель. Ну, или сожгите к чертям, как Минна предложила.
Элис издала странный звук. С тех пор, как вернулись Уокеры, она была напряжена, как задница у монашки.
Она боялась. Знала, что правда рано или поздно всплывет. Как во время потопа в семьдесят девятом, когда к крыльцу подплыла грязь, нам выбило стекла, всюду были упавшие деревья, плавала какая-то ветошь и даже черепаха со старушечьим лицом. Мэгги, дочку Элис, тоже принесло к моим дверям в тот год.
Запомните! Помните об этом, когда будете готовы поверить в каждое слово Элис, когда она будет говорить, что я та еще коза и параноик, что я перевираю факты из прошлого. Ее собственный ребенок – единственный ребенок – почти ее не знал. Она сама мне об этом говорила.
– Минна. – Кэролайн притворилась, что шокирована.
Минна развела руками:
– Я же говорила это не всерьез.
Деннис прочистил горло. Кажется, вся эта ситуация была для него чем-то сверхъестественным. Наверное, он обычно занимается документами по перекраиванию земельных участков и разводами. А эти Уокеры уже все соки из него, бедненького, выжали этой дележкой имущества.
– Боюсь, тут не все так просто, – повторил он, – у вас нет права влиять на судьбу имущества, пока вам…
– …не исполнится восемнадцать, я знаю, – перебил его Трентон.
– Скажите, мы закончили? – Минна начала вставать. – Мне надо к Эми.
– Вообще-то это еще не все, – Деннис снова дернул головой и поправил воротничок, – мистер Уокер дает еще кое-какие распоряжения…
– Ну, не удивительно, – сказала Кэролайн, – он жил для того, чтобы доставлять всем головную боль. И почему я решила, что после его смерти что-то изменится?
Деннис торопливо заговорил:
– Он хотел бы, чтобы его прах был погребен, а не развеян. Причем похоронен где-то на территории его владений.
– Это предсказуемо, – сказала Минна, – он всегда говорил, что хочет навсегда остаться здесь. Даже потоп, смерть или сам дьявол его отсюда бы не вытащил.
– Есть еще кое-что, – начал Деннис и вдруг остановился, – довольно большая часть наследства… – Он помял в руках завещание и прочистил горло. И порозовел еще сильнее и пошел какими-то красными пятнами. Пару секунд он стоял, растерянно открывая и закрывая рот. Потом повернулся к Кэролайн. – Мы можем обсудить это наедине?
Кэролайн удивленно уставилась на его.
– Мне все равно, – сказала она, – что он там сделал? Оставил половину денег собачьему приюту?
– Он ненавидел собак, – произнес Трентон.
Деннис положил бумаги перед собой и выровнял стопку так, чтобы углы листов совпадали. Минна снова села. Он упорно избегал ее взгляда. На секунду в комнате воцарилась гробовая тишина.
– Мистер Уокер оставил половину своих денег Адриане Кадью, – проговорил адвокат.
Минна и Кэролайн быстро переглянулись.
Девушка поспешно сказала:
– Трентон, ты не мог бы посмотреть, как там Эми?
– Кто такая Адриана? – спросил Трентон.
– Трентон, пожалуйста , – сказала она с напором и одарила его тяжелым взглядом своих темных глаз. Как она всегда это делала. Как в детстве: «Не ставь их сюда! » Это сработало. Он встал, вернее сказать, вытек из кресла и нехотя поплелся к выходу.
Время шло, проходили секунды, минуты.
– Вы с ней знакомы? – спросил Деннис.
Кэролайн сидела неподвижно, как изваяние, тупо уставившись на пустой стакан, который держала в руках. Там была водка «Абсолют» с сельтерской водой. Без лимона. Я бы, конечно, кинула лимон.
– Нет, – коротко ответила она.
– Мне жаль, мама. – Минна хотела положить руку на колено матери, но та отдернула ногу.
– Наш брак распался десять лет назад, – выдавила из себя Кэролайн, – этого стоило ожидать. Хотя, даже когда мы были женаты… – Она замолкла.
– Я не помню никакой Адрианы, а ты помнишь? – спросила я у Элис.
– Нет, – прошептала она мне в ответ. Не знаю, на кой она вообще шепчет! Нас же никто не слышит!
– Помню, была Агнес, – перечисляла я, – дурацкое имя.
– Хватит, Сандра.
– И еще Анна…
– Я сказала, хватит!
Минна решительно поднялась и вышла из комнаты. Кэролайн уставилась в окно. Мне на долю секунды даже стало ее жаль. Кэролайн, конечно, не фонтан, но она делала все, что от нее зависело. Как и все мы.
– Вы с ней уже связались? – спросила она, не глядя на Денниса.
– Ричард оставил ее адрес, мы написали ей. Она, кажется, живет где-то в Торонто…
Если он рассчитывал хоть на какую-то реакцию, то облом. Кэролайн по-прежнему смотрела в окно и не двигалась.
– Сколько? – вдруг спросила она.
Деннис нервно мотнул головой, как будто не ожидал этого вопроса.
– Что?
– Сколько он ей оставил? – Кэролайн посмотрела на него большими голубыми глазами цвета неба на детском рисунке.
– Миллион, – тихо ответил Деннис.
Кэролайн тяжело опустила веки и подняла снова.
– Больше, чем своим собственным детям, – проговорила она.
Затем встала и, пошатываясь, пошла к дверям, задев по пути стул.

Самое лучшее, что мог сделать для меня мой папочка – крякнуться прежде, чем потратить все свои деньги. В общем, он оставил мне круглую сумму, чтобы я могла купить себе жилье. Наверное, хотел быть уверенным, что я никогда не приползу обратно в Джорджию.
Забавно. У меня о родителях осталось только одно четкое воспоминание. Это было в Альфаретте, в пятьдесят седьмом или восьмом, до того, как они развелись. И задолго до инцидента с отцовским дружком, Аланом. Было начало лета, майские жуки карабкались по москитной сетке, пахло фрезией, коровьими лепешками, скошенной травой и бензином.
Родители устраивали обед для друзей, и я помню, как мы к нему готовились: на столе были сырные шарики с грецкими орехами, красивый салат в форме рыбки, твердый сыр, на котором застыли капельки конденсата, зубочистки, стоявшие гордо и прямо как флаги. Я помогала маме гладить белоснежные салфетки и получила по шее за то, что у меня были грязные руки и они оставили множество отпечатков. Помню, как отец стоял без рубашки перед зеркалом в ванной и водил бритвой по подбородку.
Мне в тот день из-за гостей не разрешили играть в доме, и я провела весь вечер на улице. В воздухи летали тучи светлячков, и я бегала кругами, пытаясь их поймать.
– Ты знаешь, кто они такие?
Я обернулась, услышав мамин голос. Она стояла на крыльце, за ее спиной из кухни падал свет, так что ее лица было не разглядеть. Мама держала в руках зажженную сигарету, но не курила. Она была хрупкой и тонкой, как птица.
Я не ответила, и мама сошла с крыльца на траву.
– Светлячки, – повторила она, – ты знаешь, кто они такие?
– Жуки, – ответила я.
Затем она сделала затяжку и едва заметно улыбнулась. Но мама смотрела не на меня, а куда-то вдаль.
– Это духи, – сказала она тихим голосом, – души. Когда у кого-то разбивается сердце, в мире рождается светлячок.
Она протянула руку в попытке схватить одного из них, но у нее не получилось, и рука ее безвольно упала, а мама еще раз затянулась.
– Они летают, вечно рассылая тайные послания их потерянной любви. Видишь? Посмотри внимательнее.
Мы сидели молча. Я затаила дыхание. Светлячки роились в темноте, выписывая причудливые фигуры в вечернем воздухе. Впервые мама рассказала мне историю не из Библии, и впервые я пожалела ее и всех остальных взрослых.
– Вот, что случается, когда разбиваешь сердце, – сказала она, – остается вечное смятение, и никто не может найти покоя.
Мама развернулась, чтобы уйти обратно в дом, но в последний момент остановилась и взглянула на меня.
– Оно того не стоит, Сандра. Запомни это.
Ну… лучше бы я это действительно запомнила. Тогда, может, и наши с Мартином дела пошли бы иначе. Может, и мои мозги остались бы со своей хозяйкой, а не растеклись по стене.

Минна

Минне потребовалось сорок пять минут, чтобы уложить Кэролайн в постель после того, как та почти полностью опустошила бутылку с водкой всего за час. Лицо ее расплылось, макияж потек, а на нижней губе засохла рвота.
Минна перевернула мать на бок, толкая ее рыхлое тело в живот и бедра, вспоминая о документальной передаче, в которой шестеро мужчин пытались с помощью веревок и крюков затолкать в воду огромного кита, выбросившегося на берег. Как бы ей хотелось всадить крюк в жирный зад матери и провернуть его там пару раз! Когда Минна сняла с Кэролайн брюки, она почувствовала жуткое отвращение от вида ее дешевого белья, которое сидело плотно и в районе бедер отчаянно цеплялось за бока, как лишайник на скале, чтобы не соскользнуть вниз.
Минна очень устала. Ее желудок начинала скручивать боль. Не надо было ей возвращаться. Надо было позвонить доктору Апшоу, но от этого станет только хуже. Даже двух дней без ломки продержаться не смогла. Жалкое зрелище!
Надо было поговорить с кем-то, но Минна даже не знала с кем. Можно было позвонить Грэгу, отцу Эми, сорваться на нем, обозвать, ткнуть в него пальцем, как она делала это в детстве, когда показывала страны на карте. «Найди Швецию».
Но Грэг был на работе, а через секретаршу с ним невозможно было связаться. Дозвониться до него можно было только в промежутке с семи до восьми часов, когда он разговаривал со своей семьей в Уэстчестере – со своей женой и настоящими  детьми, как он однажды их назвал. Это не мешало ему следить за телефонными звонками самой Минны. Связь он до сих пор оплачивает, что весьма кстати – за три года она сменила четыре рабочих места. Из двух ее уволили, еще из двух – уволилась сама. На счету в банке у Минны было меньше двух тысяч долларов.
Эми думала, что ее папа был пожарным и героически погиб.
Были еще Алекс, с которым она часто спала, и Итан, который мечтал об этом. Но они почти никогда не говорили о серьезных вещах, только болтали о какой-нибудь чепухе за ужином, флиртовали и обменивались парой фраз по утрам, чтобы вся ситуация не выглядела как съем проститутки.
А подруг у нее не было. В основном из-за того, что она не доверяла другим женщинам, а те, в свою очередь, не доверяли ей. Была только Дана – Минна до сих пор сожалеет, что все закончилось так глупо. Ее парень даже не был хорош в постели – какой-то мягкий и рыхлый, как промокший тост. Она не знает, зачем это сделала.
Не нужно было так поступать.
Минна спустилась на первый этаж за телефоном, который оставила в кабинете, и обнаружила там Трентона, лежащего на полу звездой. Когда она вошла, он привстал на локтях.
– Что ты тут забыл? – Минна была расположена с кем-то поругаться.
– Я слушаю, – сказал Трентон и снова лег на спину, – ты слышишь?
Может, он выпил что-то из маминого алкоголя, а может, и обдолбался наркотиками. В любой другой день Минна была бы поражена: если Трентон под наркотой, значит, у него все-таки есть друзья или хотя бы друг, который ему продает вещества. Но сегодня она почувствовала лишь раздражение.
Гребанный Трентон. Теперь дом по закону принадлежит ему. А еще он продолжает верить в то, что отец был никем не понятым святым, и думает, что лучше Минны, потому что не испытывает к нему ненависти. Может, стоит напомнить ему про Адриану Кадью? Минна нашла одну открытку с ее именем в той коробке, что обнаружил Трентон. В открытке не было никакого романтического послания, но был один неоспоримый факт – отец хранил ее. Минна надеялась, что что-то прояснится – может, он вел машину, они попали в аварию по его вине, и теперь Адриана парализована. А это были деньги за ее молчание.
Да нет же, это глупо.
Она бросила открытки и тот мерзкий клок волос в мусорный пакет и быстро вынесла в гараж, как будто его содержимое было ядовитым и отравляло воздух в доме.
– Я ничего не слышу, – Минна переступила через него, задев его ногой – как бы не специально, но на самом деле нарочно. Он даже не шелохнулся.
– Мне кажется… что в этом доме обитают призраки, – произнес Трентон.
– Ты под кайфом? Или просто идиот по жизни?
Трентон покраснел, ямочки у него на щеках стали еще ярче. Он неуклюже поднялся, и Минна вспомнила, что врачи сказали маме – теперь ему будет сложнее двигаться, чем раньше.
– Прости, – сказала Минна, – просто мать напилась. Я разозлилась на нее.
Трентон кивнул, но даже не взглянул на нее. Он задумчиво ковырял пальцем пятно на полу. Минна почувствовала, как боль снова расползается в желудке, поспешила сесть в кресло, которое раньше занимал адвокат Деннис. Стулья были расставлены кругом, как будто в кабинете проходил сеанс групповой терапии.
На минуту воцарилось молчание. Минна за это время определила, что болело у нее все – от плеч до костяшек мизинцев на ногах. Вдруг Трентон поднял голову.
– Ты в них не веришь, да? – спросил он.
– В кого?
Трентон выглядел взволнованным:
– В привидений.
Минна не могла понять – шутит он или нет.
– Почему ты спросил, Трентон?
– Мы же не можем сказать наверняка, существуют ли они, – сказал он, и Минна поняла, что это не шутка, – никто  не может сказать. Ты сама говорила, что тут кого-то убили.
– Я просто когда-то об этом слышала, даже не знаю, правда ли это. И я не говорила, что это было убийство.
– А папа… – начал Трентон.
– Папа умер в больнице! – отрезала Минна.
Но ее брат как будто не слушал.
– Но он мог… В общем, он мог застрять где-то…
Голова Минны взорвалась резкой болью.
– Если он где-то и застрял, то, надеюсь, там очень жарко! – выпалила она и тут же пожалела об этом.
Иногда у нее такое чувство, что некоторые фразы вылетают изо рта, не проходя при этом через мозг. Брат выглядел таким несчастным и подавленным, что в памяти Минны всплыл образ маленького Трентона, чьи кости были еще целы, и поэтому он двигался нормально, а не как сломанная кукла. Она помнит, как он вскарабкался ей на колени и, устроившись на ее еще не сформировавшейся груди, зажал ее волосы в маленький кулачок и сказал: «Мама!» Тринадцатилетняя Минна не стала его поправлять.
– Ты его ненавидела, да? – спросил Трентон, посмотрев прямо на нее. Его глаза были такими же, как прежде – ясно-голубыми и выделялись на фоне всего остального Трентона, как два чистых озера среди бетонной равнины.
Минна притянула правую ногу к колену и начала ее разминать.
– Нет, это не так.
– Но и не любила? – не отступал брат.
– Не знаю, наверное, нет.
Она уже и не помнила, любила ли отца. Вообще-то должна была. Минна помнила, что, когда они жили в Калифорнии, он учил ее плавать. Как он придерживал ее сильными руками за талию, когда она барахталась на воде, пахнувшей хлоркой. Она помнила жаркое солнце, яркую зеленую траву и крики мамы где-то вдалеке – она кричала, чтобы они были осторожнее.
Минна была крайне недовольна, когда они переехали в Коралл-Ривер в середине осени. Все листья уже опали, и в городе не было ничего, кроме серости, грязи и слякоти. Она всегда ненавидела блеклые и скучные цвета. Небо в Коралл-Ривер низко нависало над деревьями. Да и сами деревья, мрачные, темные и угрюмые, напоминали всем прохожим о смерти. То ли дело пальмы в Калифорнии, чьи забавные длинные листья как будто были созданы для того, чтобы люди улыбались.
В Коралл-Ривер деревья вгоняли в депрессию.
А еще был ветер и холод, который просачивался через оконные рамы и половицы, бульканье и шипение радиаторов, постукивание старых труб – весь дом выглядел старым, ветхим и уродливым.
Однажды отец разбудил ее посреди ночи – в два или три часа. Его лицо было так близко к ее щеке, что Минне стало щекотно от прикосновения его бороды. Отец широко улыбался.
– Вставай, Мин, – тихо сказал он, – тебе нужно это увидеть.
Он взял ее на руки, хотя она была уже большая, чтобы ее босые ноги не коснулись холодного пола, и принес в свой кабинет. Ричард поставил дочку у окна, от которого веяло холодом.
– Смотри, – прошептал отец, – снег идет.
Минна никогда не видела настоящего снега – только в кино и телепередачах. Белые хлопья были похожи на звезды, медленно падающие с неба, на светлячков в лунном сиянии. Она застыла в изумлении, затаив дыхание – время как будто остановилось. И не было в мире ничего прекраснее этого снегопада.
Тогда, да, она любила отца.
Это ужасно, когда думаешь о людях одно, а на самом деле они представляют собой совершенно другое. Вот ты доверился человеку, поверил ему, ты всецело на его стороне, и тут он начинает делать одну ошибку за другой. Такое творит иногда! На некоторых людях должно быть напечатано предупреждение, как на пачке сигарет: «Общение со мной убивает!»
И тут раздался телефонный звонок. Минна подпрыгнула от неожиданности – она забыла, что в этом доме есть стационарный телефон, и его звонок прозвучал как сигнал тревоги.
– Ты ответишь? – спросил Трентон, глядя на нее в упор и даже не предпринимая попыток встать.
Минна не сразу нашла звонящий телефон среди отцовской коллекции аппаратов различных эпох. Но к четвертому звонку она определила нужный. Когда она брала трубку, ее руки дрожали.
– Дом Уокеров, – сказала она, превозмогая спазмы в грудной клетке.
Ответа не последовало. Минна решила было, что это проблемы со связью, но вдруг отчетливо услышала в трубке чье-то дыхание. Ее тут же охватил страх. Она невольно повернулась к Трентону, сжимая в руках трубку. За окном в высокой траве покачивались желтые цветы эхинацеи.
– Алло, – повторяла Минна, – алло?
– Кто это? – спросил Трентон с пола.
Ни единого слова, только дыхание. Минна почувствовала приступ тошноты.
Это было именно здесь, в этом месте, где отец много лет назад показывал ей первый в ее жизни снег. Это было их маленьким секретом. И вот теперь он мертв, а она стареет…
– Алло! – снова сказала Минна. Тошнота принесла еще и злость. Минна знала, что на другом конце провода женщина. И знала, кто  эта женщина – Адриана.
– Кто это? – опять спросил брат.
Минна не обращала на него внимания. Она до боли в пальцах сжала телефонную трубку.
– Слушайте сюда, – она сглотнула, чтобы горло не было таким сухим, – слушайте внимательно. Не звоните сюда больше!
– Да кто там? – заворчал Трентон и приподнялся.
– Он умер, – сказала Минна. Ей показалось или дыхание стало прерывистым? Как бы она хотела посмотреть на эффект от ее слов – маленьких острых бритв, которые бегут по телефонный проводам, вонзаясь в сердце той женщины. – Он умер и ничего вам не оставил. Не звоните сюда больше!
Минна с силой бросила трубку на рычажки. Вся рука до локтя отозвалась болью.

Элис

Ночью в доме воцарилась тишина. Какое облегчение! За много лет я успела забыть, каково это – делить дом с такой толпой жильцов, и как это утомительно – быть наполненной людьми со всеми их желаниями, переживаниями, звуками и потребностями. Это как артрит, от которого я страдала в пожилом возрасте. Он напомнил мне о частях моего тела, на которые я по жизни не обращала внимания.
Спим ли мы? Нет. Нам не нужен сон. Наше новое тело – дом – не нуждается в отдыхе.
Но только ночью мы можем свободно парить по комнатам. В доме тишина и покой, ничто не требует нашего внимания, и мы можем спокойно перемещаться по месту нашего обитания. Иногда мы погружаемся в воспоминания, перед нами проплывают силуэты людей, которых мы когда-то знали. Это и есть что-то похожее на сон.
Кабинет раньше был гостиной, а потом стал столовой – все зависело от веяния времени и моды. В комнате стоял бело-желтый двухместный диван, который Эд просто ненавидел. Однажды он поменял его на новый зеленый, он долго стоял покрытый прозрачной пленкой, чтобы обивка не выцвела и не вытерлась. Радиоприемник переехал в подвал, чтобы освободилось место для нового телевизора, а потертый коврик сменился серым ковролином с длинным ворсом по последней моде. Когда Эда не было дома, я часто ходила по нему босиком, зарывалась в ворс пальцами ног, поражаясь этому современному мягкому чуду.
Вот это и был прогресс. Это и была современность – можно было просто взять и закрыть прошлое или же заменить его; мы погребали старое под новым, натягивая его поверх, как ковролин – из угла в угол.
К этому я возвращаюсь снова и снова и никак не могу забыть: какими же наивными мы были, как легко верили в обещания и в то, что прошлое можно просто так закопать, закрыть и забыть. И более того – как мы верили в то, что будущее будет сильно отличаться от того, что было раньше.
У нас были книжные шкафы. Эд любил книги, но не читал их. Его очень заботило впечатление, которое он производил на людей, и он изо всех сил старался скрыть тот факт, что даже не окончил среднюю школу. Эд пытался во взрослой жизни возместить то, чего недополучил в детстве, как будто новые вещи могли ускорить его путь в новую жизнь.
Может, именно поэтому он был одержим той железной дорогой. В компании Эд любил говорить про архитектуру нашей страны как про дороги и транспорт – все стремительно движется вперед, колеса стучат, поршни толкают механизмы, все летит в будущее. Таким и был образ жизни Эда – он все время толкал все и всех вперед.
Он хранил как зеницу ока одну тонкую книжку – атлас железных дорог девятнадцатого века, купленную на блошином рынке в Буффало. Она стояла на самой верхней полке шкафа. Эд не разрешал прикасаться к ней, двигать и даже пылинке не давал на нее упасть.
Это и была моя первая тайна: когда он уходил, я придвигала стул к шкафу, доставала книжицу и читала ее.
Сначала просто в знак протеста. Но потом переросло в нечто большее. Иллюстрации меня печалили: железнодорожное полотно выглядело на земле как швы на теле человека, который недавно попал в аварию и врачи его залатали. Может, это и было полезно для этого больного, но выглядел он уродливо.
Мы с Томасом любили вместе разглядывать карты. Теперь, когда я натыкаюсь взглядом на атласы на книжной полке у Ричарда Уокера или карту на картонке, прислоненную к книгам, я не могу не думать о нем и о том, как мы водили пальцами по дорогам, прокладывая новые маршруты и желая убежать неизведанными путями в будущее. В наше будущее.
Мне кажется, завещания – в своем роде тоже карты: на них записана наша жизнь, что мы сделали, что после себя оставили, какие дороги проложили, кем дорожили и кого любили.
Я оставила все, что у меня было, моей Мэгги. Моя карта была скучной – всего одна прямая дорога, которая вела к ней, моему единственному ребенку. Карта одиночества.
Я знаю, как меня видели другие люди: преданная и верная жена, а затем – одинокая вдова, никого не пускающая в свою жизнь; мать, иногда слишком строгая, иногда слишком добрая. Высохшая и истощенная женщина, каких много. Когда они умирают, тело с их души сползает, как сухая кожа со змей.
Вот такую карту я оставила после себя. И я знала, что так будет еще до того, как постарела.
Но временами бывали моменты, когда жизнь играла для меня яркими красками и обретала полноту, как заполненный до краев стакан – я боялась даже дышать, чтобы не пролить ни капли.
Это было то время, когда я, выжатая и смертельно уставшая за день, кормила Мэгги грудью в темноте. Ее маленькие кулачки хватали воздух, и все в мире спали, кроме нас. А крошечный ротик искал грудь и, казалось, высасывал вместе с молоком все ошибки и беды, что приключались в моей жизни. В те моменты был только этот звук: тихое посасывание, методичное и ровное, как второе сердцебиение.
И были еще хорошие периоды, когда мы с Эдом не ругались, и все было прекрасно. В эти моменты (часы, дни, недели) все вокруг выглядело как долгая дорога к нашему общему счастью.
Пикник в Саратоге на четвертое июля, и Эд приятно удивил меня, когда принес рожок мороженого.
Я наблюдаю, как Мэгги бегает по кухне за черепахой, которую она недавно нашла и которая никак не желала оставаться в коробке, заполненной травой и камешками. Норман. Она назвала черепаху Норман.
Рождество. Эд украсил дом маленькими разноцветными мигающими лампочками и настоял на том, чтобы я спустилась вниз с закрытыми глазами. В лесу было тихо и лежал толстый слой снега, солнце превращало сосульки в бриллианты.
Это мои тайны: многочисленные дороги, которые ветвятся во множество путей. Когда Сандра только появилась здесь, мне очень хотелось с ней этим поделиться. Но теперь я понимаю: некоторые вещи нужно держать в секрете. Они остались моими. Это последние остатки моего существа.
Томаса я в завещании не упомянула. Да и зачем? Он был всего лишь призраком на моем пути.
Я знала его всего два года. Даже для живых это очень маленький срок. А уж для вечности, которая сметает годы как песок или пыль, это вообще ничто.
Но в этом и заключается прелесть жизни – это время всецело ваше, можете распоряжаться им и менять, что хотите. Иногда бывает достаточно всего пары минут, чтобы проложить новую дорогу, новый путь. И вечность его запомнит. После смерти вы будете бесконечно смотреть за горизонт, на тот пункт назначения, в который этот путь привел бы вас.
Вот что значит быть живым: при жизни все дороги открыты. По ним можно пойти в любой момент. Это какое-то чудо. На секунду, что короче самого короткого вздоха, мы выигрываем у вечности.
Но в конечном итоге победу всегда одерживает она.
Сандра бормотала что-то себе под нос, что-то про события этого утра, а именно – про завещание. Она приходила в восторг от этой таинственной Адрианы Кадью. Как бы я хотела, чтобы она замолчала – Уокеры утомили меня за целый день, как высокая температура больного человека.
– Новое пари! Слушай! – обратилась ко мне Сандра. – Каковы шансы, что Минна переспит с этим…
Вдруг – какое-то движение. Резкое колыхание воздуха, как глубокий вдох, когда погружаешься под воду и задерживаешь дыхание. На несколько секунд все смешалось – бессмысленный поток звуков, цветов – все очень болезненно и неожиданно.
Поток образов: Эд и резкий крик гиены, дыхание Томаса, чей-то большой живот – все это очень странно.
– Что за черт? – По голосу Сандры я поняла, что она тоже это чувствует. – Что за чертовщина творится?!
Я точно знала, что  творится. Такое уже со мной происходило. Когда появилась Сандра.
Теперь появилось чувство тошноты, мир завертелся и распался на кусочки. Как будто я снова была маленькой девочкой и кружилась по комнате до тех пор, пока все вокруг не смешивалось в одно большое цветное пятно.
Вот он. Кто-то третий.
Еще один призрак.
Тошнота отступила, и я смогла сделать вдох. Сандра коротко вскрикнула. Впервые со дня ее смерти она потеряла дар речи. Меня охватила паника: это Ричард Уокер вернулся домой!
Но потом гость заговорил.
– Темно, – произнес тихий, едва слышный голос. Молодой голос. Она маленькая, занимает очень мало места. Ребенок.
– Господи, помилуй! – проговорила Сандра.

Часть III
Подвал

Элис

Кто она?
С восемьдесят седьмого – года смерти Сандры – в доме никто не умирал. И даже на прилегающих к нему территориях, если не считать котенка, упавшего в колодец.
А теперь – девочка! Уму непостижимо!
Она точно нас видит. Но предпочитает ничего не говорить. После вчерашнего «темно» она так ничего и не сказала. Сколько ей лет? Точнее сказать: сколько ей было  лет. Двенадцать? Пятнадцать? Я спрашивала ее много раз, но она упорно отмалчивалась. И вдруг я вспомнила одну вещь, о которой не думала уже много лет. Как дети исчезали в темноте и больше не возвращались. Маленькая Энни Хейс, пропавшая без вести с фермы ее родителей. Я даже помню тот день, когда ее начали искать: шестое марта сорок второго года. Вторник.
Странное дело.

Эми

Эми нельзя ходить в подвал. Мамочка сказала, что там темно и Эми может испугаться. Но мамочка сама боится.
Эми решила, что может найти там куклу. В доме у бабушки тоже был подвал, и Эми нашла там куклу. У нее было белое лицо, кудрявые темные волосы, мягкие руки и ноги, а тело твердое. Эми играла с ней, но когда Брестер, собака, которая живет через дорогу, оторвала кукле ногу, мамочка сказала выкинуть ее. Эми хотела полечить куклу, но мамочка сказала: «Еще чего не хватало! Все подумают, что мы бедняки какие-то! Господи, да я тебе нормальную куплю, что ты к этой рухляди привязалась?!» А потом сказала: «Прости».
Эми понравилась новая кукла. Но не так сильно, как старая.
Ей было интересно – была ли мама у принцессы Пенелопы из «Черного гелиотропа»? Эми думала, что подвал похож на Пещеру Верта, в которой было много сокровищ.
Дядя Трентон больше не смеялся и не читал ей книжки. Мамочка сказала, что дядя Трентон умирал, и они пошли к нему в больницу. Он был белый и не мог встать. Но потом он встал и начал ходить, но разговаривал мало.
Эми была рада, что они все вернулись в дедушкин дом. Она хотела поговорить с дедушкой в Саду Вечности. И посмотреть, там ли все люди из ее книжки.
В доме было много чего-то белого и мягкого. Мамочка сказала, что это хлопок. Эми собрала его и положила в чашку на тумбочке в ее комнате.
Хлопок похож на снег.

Сандра

Если этот подвал можно сравнить с кишечником, то хуже запора я не видела. Он забит вещами, как кишки известными коричневыми массами, а воздух спертый, как выхлопные газы.
А что хуже всего – у нас нелегал. Она какая-то мелкая. Но беспокойства причиняет столько, как если бы я проглотила разом целую индейку на День Благодарения – переварить бы ее и отправить туда, откуда она явилась, да не могу.
Она облюбовала подвал, черт ее знает почему. Так и сидит там среди свернутых ковров, старых телеков и радио, коробок с книгами и старым котлом. Пианино – как огромный камень в почках, нам никогда его не вывести естественным путем. Там еще лежали перегоревшие гирлянды и рождественские украшения. Уокеры были в доме уже три дня, но даже Минна не отважилась спуститься в подвал.
Из всех мест в этом доме, из всех комнат Трентон выбрал именно подвал, чтобы свести счеты с жизнью.
Вопрос такой: а где он веревку взял?

Знала я однажды эту вешалку. Кристину Дюбоси – все называли ее Сисси. Ростом была метр восемьдесят и такая костлявая, что, казалось, ее выпирающие ребра и скулы хотели от нее сбежать. Мне нравилась Сисси. Она была на пару лет старше меня, но мы были друзьями – вообще-то она была моей единственной  подругой в школе. Все остальные меня избегали из-за того, где я жила, и из-за странностей моего папочки. И я их не виню – на их месте я бы тоже себя ненавидела.
Уже потом я поняла, что Сисси дружила со мной только потому, что с ней тоже никто не хотел общаться. В какой-то мере ей было даже тяжелее, чем мне, хотя ее отчим владел сетью магазинов с товарами для спортсменов и был, наверное, самым богатым человеком в городе. Никто ничего не знал о ее родном отце, но я решила, что он погиб, когда Сисси была еще маленькой, потому что у нее всегда был такой печальный вид – большие глаза и голова, спрятанная в плечи, как будто она все время ждала какой-то неприятности. Позже я узнала, что ее настоящий отец жил на другом конце страны со своей новой женой и дочерью, а я-то всегда представляла, как его сбивает поезд или как он лежит в больнице с переломанными костями на последнем издыхании.
Ее мама выглядела как дешевая голливудская актриса: блондинка с такой широкой улыбкой, что я боялась – как бы ей рот не разорвало, с тоннами макияжа на лице и всегда на высоких каблуках, как будто она в любой момент ожидала начало фотосессии. Я знала, что не нравлюсь ей, но и она для меня крысиного говна не стоила.
Сисси жила в большом доме в белом районе города. Все, чем владели ее родители – ковры, диваны, стулья, занавески, – было белым, чтобы ни у кого не возникло сомнений, на какой они стороне баррикад. При входе в дом надо было снимать обувь. Я никогда о таком не слышала до встречи с Сисси. Когда она ходила по дому, у нее был вид как у собаки, которая изо всех сил пытается не наделать на ковер, – так она боялась что-то запачкать.
У них была домработница, черная женщина, которая приходила к ним каждый день, чтобы прибраться и приготовить еду. Ее звали Зулима, она приехала из Луизианы, никак не могла избавиться от сильного креольского акцента, вдобавок Сисси говорила, что она практикует магию вуду. У нее были узловатые грубые руки, похожие на кору дерева. Однажды мои руки распухли из-за того, что я потрогала ядовитый дуб, и Зулима намазала их какой-то грязью. Помогло.
Сисси заходила ко мне почти каждый день, а по выходным я ходила к ней, и она обычно ждала меня, сидя в дверях на пороге и скрестив ноги как гигантский кузнечик. Она учила меня выслеживать зверей по запаху, как собака, мы болтали о том о сем, строили планы, стучались в дверь к Билли Иверсену, быстро целовали его и убегали, плавали нагишом в ручье (после одного из таких заплывов к моему соску присосалась пиявка, пришлось прижигать сигаретой).
Однажды Сисси исчезла. Не ходила в школу и не отвечала на мои звонки. Когда я пришла к ней домой, ее мама отослала меня прочь приторно-сахарным голоском: «Сисси нездоровится, деточка. Я скажу, чтобы она тебе позвонила, когда ей станет легче». Я помню ее длинные красные ногти на дверном косяке, позади – дымящаяся сигарета «Вирджиния Слимс» в хрустальной пепельнице и Зулима, которая была тише воды и избегала смотреть мне в глаза.
Летом после первого курса она впервые показала мне своих пауков. Это был июнь. Лето было в разгаре, цветы цвели как сумасшедшие, облака перегоняли друг друга, а жара еще не начала давить на нас. К концу лета Джорджия выглядит обычно как пейзаж, нарисованный растекшейся акварелью: асфальт дымится, шины плавятся и даже солнце как-то ну уж очень неохотно ползет по небу.
Сисси сказала, что хочет мне кое-что показать и что мы должны пойти к самому концу старых железнодорожных путей. Я надеялась, что она спрятала там пиво или нашла клад как Дирк Лэмб, который в прошлом году обнаружил мешочек монет под половицами в старом заброшенном доме.
Но вместо этого она привела меня в поместье Барнабей – старый дом на болоте, о котором ходили слухи, что там обитали привидения. От старости он накренился на левый бок и был похож на пьяницу, который пытается удержаться на ногах. Я не была там лет с семи или восьми, с тех пор, как мы с одной девчонкой, Кэрол Энн, поспорили, что я смогу пересечь болото и подержаться за дверь этого дома пять секунд. И я это сделала. Помню хлюпанье грязи в моих ботинках, запах гнилого дерева и старый ржавый холодильник на крыльце. Я стояла, прижав ладонь к дверному косяку, и дрожала. Мне казалось, что я слышу скрип половиц и шаги в глубине дома и вот-вот увижу привидение, которое промелькнет в окне.
И вдруг я и правда увидела тень – она улыбалась мне оскалом зубов, желтых как будто из слоновой кости.
Я уже была готова заорать во все горло, как на свет вышел старый Джо Хиггинс, древний местный маразматик. Он был без штанов, и член болтался у него между ног, как бледная рыба.
С тех пор я перестала верить в привидения.
Так что, когда Сисси привела меня в это место, я не была напугана, только разочарована и немного заинтригована. Она повела меня в подвал. Мне пришлось пригнуться, а Сисси вообще сложилась вдвое. Подвал озарял скудный свет, пробивавшийся через маленькое окошко высоко на стене. И я увидела, что в подвале была куча фонариков, старый шезлонг и заплесневелые книги на гниющих полках. И банки. Множество банок и стеклянные террариумы – такие продаются в зоомагазине для ящериц и змей. Сначала я подумала, что они пустые.
Сисси включила один из фонариков и провела им вокруг себя. И за стеклянными стенками я увидела пауков – маленьких, как черные точки, и больших, как моя ладонь. Я всегда относилась спокойно ко всяким жукам, но тогда меня резко затошнило.
– Это что за чертовщина?! – заорала я.
– Пауки, – ответила Сисси спокойно, как будто это было непонятно.
– Но… зачем? – Может, это просто мое воображение разыгралось, но мне казалось, что за мной отовсюду наблюдали тысячи маленьких глазок.
Она продолжала двигать фонарем, и я увидела клубы паутины в банках – нити оплели все доступное пространство. В серых облаках паутины виднелись темные пятнышки – силуэты паучьих жертв. Интересно, она их с рук кормила?
– Мне нравятся пауки. – Она пожала плечами и выключила фонарь.
Кажется, Сисси была разочарована – наверное, она ожидала, что я буду в бурном восторге. Я обрадовалась, когда она пошла обратно к лестнице. Я тоже направилась за ней, вверх, к солнцу.
– В пауках есть что-то пророческое, тебе не кажется? – произнесла Сисси.
Вот что еще я могу сказать о ней: хотя Сисси так же, как и я, считала нашу школу сборищем твердолобых недоумков и была первой в очереди на исключение, она была умной. Много читала и знала много неизвестных мне слов.
– Пауки противные, – сказала я.
Мы стояли на крыльце и смотрели на болото. Я выкурила одну сигарету, а Сисси целых три подряд. Она курила так, как будто хотела съесть их всех.
– Я хочу еще кое-что тебе показать, – сказала она после долгой паузы.
Сисси отодвинула курево в уголок рта и начала расстегивать блузку, немного прищурившись. У меня в голове промелькнула мысль об играх лесбиянок – может, она хочет показать мне свои сиськи или захочет, чтобы я их потрогала… Я никогда не слышала, чтобы она говорила о парнях, поправляла волосы или переживала, что ее никто не пригласил на свидание или на танец. Сисси знала, что у нее нет шансов. Она была слишком высокой, худой и слишком странной.
На ней был хлопковый бюстгальтер, а грудь была маленькой, соски торчали, как вафельные рожки от мороженого. Когда она стянула с себя блузку, я поймала себя на мысли, что никогда раньше не видела ее без одежды: в купальнике, переодевающейся в душе после физкультуры и даже когда я оставалась у нее на ночь, она всегда выходила из туалета уже в пижаме.
Ее позвоночник так сильно выступал под кожей, что напоминал гребень динозавра. Она наклонилась вперед, обняв колени и все еще пыхтя сигаретой. И я увидела, что вся ее спина, плечи и руки были покрыты смачными синяками: черными, синими, фиолетовыми и цвета закатного неба, а также виднелись красные пятнышки, как от ожога сигаретой.
– Что случилось? – спросила я. Ну или что-то настолько же дурацкое.
Почему люди в серьезных ситуациях всегда задают такие тупые вопросы?!
– Отчим, – коротко произнесла она и быстро натянула блузку. Мне казалось, она хотела еще что-то сказать, но сама себя остановила.
Понятно, что это означало. Ее отчим бил ее по спине ремнем или своими огромными мясистыми руками. По местному каналу иногда его показывали – большой и красный, как надутый шар, он улыбался на фоне торгового зала, заполненного бейсбольными перчатками и футбольными мячами, и говорил, как плевался.
– Почему твоя мама не вмешается? – спросила я.
Сисси осторожно погасила сигарету.
– Мать меня ненавидит, – сказала она как бы между делом.
– Это не так! – из моего рта вырвалась еще одна глупость. Откуда, черта с два, мне знать?! Все, что мне было известно об этой женщине, так это то, что она курит сигареты «Вирджиния Слимс» и ходит в магазин за продуктами на высоких каблуках.
Сисси ничего не сказала, просто закурила следующую сигарету и сделала глубокую затяжку, прикрыв глаза из-за солнца. Венок из дыма окутал ее волосы, и я подумала о паутине в банках.
Я продолжала наседать:
– Что ты будешь с этим делать?
– Ничего. Я ничего не буду предпринимать, – сказала она, стоя с закрытыми глазами, – я просто… просто хотела тебе показать. И только.
– Почему ты не убежишь?
Сисси открыла глаза и внимательно посмотрела на меня.
– Можно убежать, – продолжала я, – упаковать вещи и смыться. Я бы пошла с тобой. Мы уже взрослые. Можно отправиться куда захотим – в Нью-Йорк или Чикаго, может, в Лас-Вегас. Куда угодно.
Это был не просто треп. Я уже давно планировала побег. Я думала, что как только найду деньги на билет и первый взнос за аренду жилья, то тут же сбегу. В общем-то, я впоследствии так и сделала – сбежала за три месяца до выпускного и на свой восемнадцатый день рождения ночевала с какими-то наркоманами в многоэтажке, наблюдая, как один из этих парней блевал своими кишками в единственный туалет в квартире.
Сисси улыбнулась. Она выглядела почему-то очень старой: кожа туго обтягивала скелет, начинали появляться мимические морщины.
– Нельзя просто так все бросить, – сказала она, – не выйдет. Это как у пауков, – вот тут я не поняла, к чему она это сказала, и поэтому отступилась.
Признаюсь, я на нее разозлилась. Конечно, Сисси не была для меня такой уж закадычной подружкой, но она была моей единственной  подружкой – и вот она ничего не хочет делать? Не хочет себя защитить?
Но не я разрушила нашу дружбу. После того паучьего дня Сисси делала вид, что ничего не произошло, и я тоже старалась ей подыгрывать. Но что-то все-таки изменилось. Она никогда не была болтливой, но с тех пор стала особенно тихой, в наших разговорах стало больше неловких пауз, иногда мы не общались целыми днями. Было меньше разговоров и больше сигарет. Я не могла отделаться от чувства, что она осуждает меня за то, что я сделала.
Или не  сделала.
В одиннадцатом классе она почти забросила учебу, а у меня появился первый парень – Барри, редкостный говнюк, но у него была «Шевроле-Импала», крутой смех и привычка трогать меня пониже спины, когда мы гуляли. Сисси и я стали видеться гораздо реже, а потом и вовсе перестали.
Однажды я увидела ее, когда мы с Барри ехали на его машине. Она шла по улице в сторону от города, от ее дома – к болоту, подумала я тогда, к лесу с толстыми комарами и дикими кабанами, огромными как быки. Может, шла искать еще пауков. Наши глаза на секунду встретились, и я протянула было руку, чтобы ею помахать. Может, она махнула бы в ответ, но в этот момент Барри допил пиво и швырнул банку прямо на дорогу. Сисси пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы увернуться от летящей жестянки. Я проклинала его за это.
В последний раз я видела ее перед Рождеством в шестьдесят девятом году. Я подошла к своему дому, а она стояла на крыльце, скрестив ноги в лодыжках, как и прежде. Пальто Сисси стройнило ее еще больше, ткань как будто пожирала ее худое долговязое тело.
– Привет, – сказала она, отходя от двери. Как будто мы разговаривали совсем недавно, и не было этого года молчания, – я хотела вернуть его.
Она держала в руках мой красный свитер. Я дала его ей, когда мы промокли насквозь под ливнем, а потом забыла забрать. Свитер был до ужаса уродским, его подарила мне бабушка по матери, с которой я виделась от силы раз в год.
– Не надо было, – сказала я, забирая свитер у нее из рук. Несмотря на то, что мы стояли рядом, между нами явно была прочная и толстая стена непонимания.
Но Сисси не выглядела смущенной. Она просто сказала:
– Он твой.
Мы постояли на крыльце еще пару секунд. Немного морозило. Для Джорджии такая погода считалась холодной, небо было низким и серо-белым, как кожа Сисси. Ее глаза были как две льдинки, и она выглядела сильно постаревшей с тех пор, как я ее видела в последний раз. Волосы Сисси были собраны, я могла разглядеть под ними тонкую кожу головы.
Я пыталась вспомнить, что принято говорить в таких случаях, как с ней разговаривать. Я собиралась спросить «Как жизнь?», когда она вдруг улыбнулась и сказала:
– Береги себя, Сэнди.
– Ты тоже, – ответила я.
Изменилось бы что-то, если бы я сказала: «Как жизнь, Сисси? Проходи в дом, присядем». Мне кажется, что нет. Но я до сих пор чувствую себя паршиво из-за того, что я промолчала.
Ее нашла Зулима вечером в сочельник. Родители Сисси уехали по делам и не собирались возвращаться до вечера. Я до сих пор представляю ее лиловое раздувшееся лицо на фоне белого тела, качающегося на веревке. Сисси, должно быть, давно все планировала. Она оставила записку и адресовала ее Зулиме. Домработница узнала, что письмо предназначалось ей только по имени, выведенному большими буквами на обороте – ведь она не умела читать и знала только, как пишется ее собственное имя. Обезумевшая от горя Зулима отнесла записку соседу, тот прочитал, и так наконец открылась страшная правда.
Мои предположения были не совсем верными. Да, отчим причинял вред Сисси, но не только побоями. Он часто забирался к ней в кровать с тех пор, как ей исполнилось шесть лет. А мать, когда узнала про это, стала наказывать ее за то, что она пачкает простыни кровью. Все в их доме должно было быть безукоризненно белоснежным.
Через несколько дней после ее смерти я проснулась среди ночи в холодном поту от мысли о том, что может случиться с ее пауками. Я еле дождалась рассвета и побежала на болота. Все было тихо, только собаки лаяли где-то вдалеке.
Я не знала, какого черта это делаю, но понимала, что моя подруга очень расстроилась бы, если бы ее подопечные замерзли зимой насмерть. Но подвал в доме на болоте был пуст. Пропало все – книги, фонарики, банки и террариумы, остался только тот дурацкий шезлонг и одинокий паук, который сплел паутину между его металлических прутьев.
Это было ужасно глупо, но я взяла чертового паука в ладони, отнесла домой и положила на подоконник, откуда он мог бы наблюдать за окружающим миром и спокойно плести свои сети. Я подумала, что он будет ловить всех мух и муравьев, что осмелятся заползти ко мне в комнату. И к тому же будет напоминать мне о Сисси. Знаю-знаю, все эти сантименты и напоминания – чушь собачья! Но я чувствовала, что из-за хорошего обращения с ее паучком она меня простит.
Весь январь паук прожил у меня на окне. Я ревностно оберегала его и не давала матери зайти в мою комнату. Она тогда уже была об церковь ушибленной, бегала туда по каждому поводу. И глядя на огромную паутину, которая выглядела как еще один морозный узор на окне, я наконец-то поняла, что имела в виду Сисси, говоря, что мы не можем вырваться и сбежать, как не могут и пауки.
Потому что они не просто ткут сеть – они обречены  это делать. А поэтому они такие же пленники, как и их добыча.
В начале февраля я пришла домой, мать наводила порядок на кухне. Не глядя на меня, она бросила через плечо:
– Я убрала паутину у тебя на окне. Не понимаю, когда она успела так разрастись.
Через неделю я отправилась на поезде в Роли, а оттуда – в Нью-Йорк. Не знаю, что случилось с остальными – Зулимой и родителями Сисси. Я только надеюсь, что Сисси не застряла на всю вечность в том богом забытом месте, как паук в банке. Или мутный осадок, или засохшая грязь…
Вот что мы теперь такое – я, Элис и эта новенкая, кто бы она ни была – пятна, засохшие корочки, отпечатки пальцев, разводы на стаканах как после мытья в неисправной посудомоечной машине.
Да кто знает! Может, это и есть наша расплата. Воздаяние, в которое верила моя мать.
Знаете, за что  мы расплачиваемся?
Как в старой песне: спросите у Элис.

Трентон

Трентон не думал, что будет так тихо. Как бы он не представлял себе последствия своего самоубийства – Минна рыдает, склонившись над его телом, полиция оцепляет дом и протягивает по комнатам желтые ленты, Кэролайн бухает с горя, все в школе ошарашены и потрясены, девушки плачут в коридорах, обнимая друг друга, – все это сопровождала какая-нибудь музыка или звуки.
И вот он стоял в подвале, пыхтя и пытаясь затянуть этот гребаный узел на веревке. Трентон жалел, что забыл наверху свой айпод – можно было бы посмотреть в Интернете, как это делается. Но, может, в тишине все как раз пройдет более естественно, более трагично и печально. Как говорится, конец Вселенной будет ознаменован вздохом, а не взрывом.
Тишина полностью окутала и окружила его. И Трентон мог слышать.
Шепот. Бормотание и кашель, и еще временами смех, как будто несколько людей курили где-то за стеной и переговаривались.
Иногда ему казалось, что он слышит свое имя. Трентон.  Тихое, едва различимое, но это определенно было слово. А временами он слышал даже целые фразы, как будто кто-то подкручивал регулятор громкости на максимум. Например, он точно слышал: «Я уже пыталась с ней поговорить! Почему ты  не пытаешься?» Голос внезапно пропал, как будто говоривший оказался вдруг где-то очень далеко.
Трентон всю прошлую ночь копался в Интернете с вечно отрубающимся вай-фаем. Он искал информацию о различных душевных расстройствах. Для шизофрении он по возрасту не подходил, но все было возможно. Ну, по крайней мере, он в школу не вернется. Его положат в психушку.
Он остановился на веревке. Пистолет, найденный в отцовском столе, был очень любопытной и заманчивой идеей, но Трентон даже не знал, заряжен ли он. И еще у него из головы не выходили слова Минны о мозгах на стене.
Была еще одна причина происходящему, если Трентон все-таки не шизофреник – в этом доме обитают привидения. Но призраков не бывает, это ему известно. Так что единственное доступное объяснение – он тронулся.
Это был четверг, прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как Трентон узнал, что папа оставил ему дом. И наконец-то ему удалось побыть одному с тех пор, как они приехали в Коралл-Ривер. Мать, которая до сих пор избегала смотреть на него, – в общем-то, она и до этого нечасто на него смотрела, – взяла с собой Минну и Эми, и они ушли улаживать вопрос с телом отца. Трентон не хотел об этом думать. Ему была противна мысль о кремации, но и быть похороненным – это тоже как-то не очень. Застрять навсегда в деревянном ящике под землей…
Может, его тело тоже сожгут. Интересно, мать попытается запихнуть его вместе с отцом, чтобы два раза не платить за процедуру? Папа хотел, чтобы его прах похоронили где-то на территории его владений. А Трентон даже не мог вспомнить место, где бы он сам желал бы быть похороненным – ни в Истчестере, ни на Лонг-Айленде.
Может, если только здесь, в Коралл-Ривер. Ему было всего шесть, когда родители развелись, и Кэролайн забрала их с собой в другую квартиру, но Трентон всегда думал об этом доме как о родном гнезде. Даже несмотря на то, что отец никогда не приглашал их в Коралл-Ривер, даже несмотря на то, что Трентон забыл, где в доме стоят чашки и которая дверь вела в ванную – первая или вторая справа по коридору, – и то, что стены кабинета были выкрашены в темно-зеленый цвет. Но все остальное он помнил очень четко и ясно.
Как он ковылял за Минной по глубокому снегу и как разбивал лед на ручье длинной заостренной палкой. Помнил, как летом бежал по полю, распугивая птиц своим криком. Как Минна учила его ловить лягушек, сложив ладони лодочкой. Помнил, что на кухне было жарко и приятно пахло розмарином, как на столе лежала любимая скатерть матери, забрызганная красным вином. Как он сидел ранней весной на крыльце, закутавшись в одеяло, и смотрел, как от порывов ветра танцует пламя свечи в маленьком подсвечнике.
Это было здесь. С отцом.
Завязать узел на веревке оказалось не так уж просто. Он посмотрел, как это делается, в Интернете, но все инструкции выглядели как пособие для каких-то моряков или солдат – в общем, для тех, кто уже имел дело с веревками и узлами. Руки дрожали от волнения, что совсем не ускоряло процесс.
И вот – получилось! Теперь оставалось привязать веревку к водопроводной трубе на потолке. Шея Трентона от напряжения вспотела. Он чувствовал, что на задней ее стороне растет очередной большой прыщ. Интересно, сколько у него осталось времени до того, как мать с Минной вернутся домой – они ушли час или полтора назад. Трентон слышал, как звонил стационарный телефон. Может, это они пытались связаться с ним по домашнему.
Он медлил. Может, хотел, чтобы что-то или кто-то ему помешал? Может, должен быть какой-то знак, что ему не следует этого делать?
Но все было тихо. Никто не пришел. И знака никакого не было.
Трентон нашел маленькую старую стремянку среди мусора и сломанной мебели. Он установил ее под трубами, которые выглядели наиболее прочными. Ему понадобилось некоторое время, чтобы взобраться на нее. У Трентона всегда было плохо со спортом, – его в пятом классе вышвырнули из Малой бейсбольной лиги – а после аварии еще и с равновесием проблемы появились. Какое-то повреждение внутреннего уха из-за попавших туда осколков стекла – врач сказал, что ему повезло, что он не остался глухим на всю жизнью
– Спорим, у него не получится?
Он снова услышал этот голос, как будто вдалеке.
Трентон вынул записку из кармана. Он писал ее, тщательно выводя каждую букву, и только потом подумал, что надо было ее напечатать  – его почерк могли и не разобрать.
В его голове снова зазвучали голоса, на этот раз очень отчетливо:
– Он даже написал записку! Шекспир, тоже мне! Может, ему больше повезет, чем…
Голос снова затих.
А потом снова:
– Замолчи! – И еще громче: – Ради всего святого, замолчи!
Сердце Трентона бешено колотилось и трепетало как крылышки мотылька.
Это было так странно! Все эти шесть месяцев он не испытывал ничего, кроме сильной тошноты и раздражения от всего, что его окружало. А тут еще мать однажды зашла в подвал, где Трентон играл в «World of Warcraft III», и сказала, что отец умер. После аварии он даже дрочил с трудом – готовился к этому с мрачной решимостью, как солдат на передовой, чей отряд посылали в лобовую атаку на танки.
После двух неудачных попыток перебросить веревку через трубу Трентону удалось это сделать. Он понял, что сначала нужно привязать ее, прежде чем надевать на шею. Его это начинало бесить – такое простое дело, как самоубийство, на деле оказалось очень запарным. Можно было, конечно, сделать проще – прострелить себе голову или наглотаться таблеток. Но это выглядело бы скорее как попытка привлечь к себе внимание, чем реальная попытка суицида. Смерть от таблеток легко могли бы принять за банальный передоз лекарств после аварии. А Трентону было нужно, чтобы его смерть запомнили и чтобы она имела для людей какое-то значение. Чтобы сам Деррик Ричардс сел и сказал: «Блин, а я и не думал, что Дрочила на такое способен».
Наверху хлопнула дверь. Трентон потерял равновесие. Долю секунды он балансировал на стремянке, и в его голове пронеслась картина того как он падает, с громким хрустом ломает лодыжку и лежит на полу носом вниз, пока его кто-нибудь не найдет в таком положении. В последний момент Трентону удалось схватиться за старый деревянный шкаф справа от него.
Дверь в подвал распахнулась, и сердце Трентона екнуло. Наверное, это Минна. Он быстро скинул веревку с трубы и неуклюже спрыгнул со стремянки – боль отдалась в ногах и зубах, как будто он прыгнул с вышки в бассейн. Он только-только успел сесть на стремянку, как на подвальной лестнице показалась пара ног в незнакомых ему кроссовках.
– Ой! – Девушка замерла на лестнице. Кровь прилила к лицу Трентона.
Девушка была симпатичной. Ее лицо тоже было красным (наверное, ей было также неловко), а короткие волосы были выкрашены в иссиня-черный цвет, почти в темно-фиолетовый. Кожа на лице была чистая, без единого прыща.
– Извини, – сказала она, – я не знала, что… Я не знала, что кто-то есть дома.
Трентон попытался выглядеть непринужденно, но факт оставался фактом – он сидел на стремянке в темном, грязном подвале под единственной горящей лампочкой, сжимая в руках петлю.
Еще секунду девушка выглядела так, как будто собиралась убежать, но потом она сделала пару осторожных шагов вниз по лестнице и снова обратилась к Трентону:
– Твоя фамилия Уокер?
Она улыбалась широко и искренне, хотя не все зубы у нее во рту были ровными. Уже давно девушки ему не улыбались.
– Как ты узнала… – начал он.
– Да у вас на почтовом ящике написано! – перебила гостья. Она оперлась на перила и перемахнула последние несколько ступенек. Девушка больше не краснела, а вот на лице Трентона можно было яичницу жарить.
– Ничего себе, – проронила она, – вы тут вообще когда-нибудь прибирались?
Трентон наконец немного совладал с собой.
– Кто… кто ты такая? – его голос прозвучал как хриплое карканье.
– Я – Кэти, – сказала она, как будто это и было полным и развернутым ответом на заданный вопрос. И принялась бродить среди старой мебели, книг и ковров. Когда девушка отвернулась от Трентона, он быстро свернул веревку и сунул между двумя коробками, надеясь, что она ничего не заметит.
– Я – Трентон, – сказал он, хотя девушка ни о чем его не спросила.
– Круто.
Кэти наклонилась, подобрала футбольный мяч и кинула Трентону.
– Ты играешь? – спросила она.
Взгляд парня остановился на секунду на ее заднице, не такой аппетитной, как у Энджи Салазар, но тоже ничего. Он увидел маленькую дырочку на ее джинсах, а через нее – симпатичное красное белье. Он едва успел поймать мяч.
– Нет, – сказал Трентон и резко выпалил, – я больше не играю после аварии.
– Аварии? – Она смотрела на него взглядом доктора Савики. Его отправили к ней после развода родителей. Трентон лежал на кушетке в ее кабинете и говорил, что с ним все в порядке. Доктор понимала, что это неправда, но была слишком вежливой, чтобы ему возражать напрямую. Но у доктора Савики были обычные карие глаза, большие и круглые, как у коровы. А у Кэти они были какие-то светло-карие, желтые, почти кошачьи.
Трентон хотел спросить, откуда она, что тут делает, но не мог произнести ни слова. Кэти снова отвернулась от него.
– Слушай, Тристан…
– Трентон.
– Я так и сказала. – Она легонько пнула комок оберточной бумаги носком потрепанного зеленого кроссовка. – Слушай, я не хотела сюда врываться. Я так поняла, ты занят – сидишь тут, играешь с веревками, я все понимаю.
Значит, она заметила. Трентон почувствовал очередную насмешку и потому сильно разозлился. Она над ним смеется!
А Кэти продолжала:
– Давай мы тогда просто попрощаемся, и я…
– Подожди! – Трентон крикнул это уж как-то слишком громко, и Кэти застыла на лестнице.
– Подожди, – он облизал сухие губы, – зачем ты приходила? И, если думала, что тут никого нет, зачем зашла в дом?
Кэти на секунду замялась.
– Это все Фритц, – она скорчила недовольную гримасу. У нее были неровные передние зубы, один из резцов выступал вперед и был очень острым. Из-за этого черты ее лица казались неправильными, что обнадеживало. – Мой кот. Он сбежал.
– Как он выглядит? – спросил Трентон.
Кэти удивленно моргнула.
– Ну… как кот.
Она уже собиралась уйти, как вдруг резко остановилась и обернулась к Трентону, пораженная неожиданной догадкой.
– Стой-ка! Ричард Уокер… Я слышала о его похоронах.
От слова «похороны» в груди у Трентона что-то сильно задрожало.
– Он мой отец, – сказал он и быстро исправился, – был  моим отцом.
– Блин, мне так жаль! – Кэти снова посмотрела на него как психиатр, словно пытаясь понять, что творится у него внутри.
– Спасибо, – коротко обронил Трентон, скрестил руки на груди и слегка мотнул головой, чтобы прядка волос упала ему на лицо: на левой щеке был особенно уродливый прыщ, и он не хотел, чтобы Кэти его заметила, – мы не были близки, – сказал он, чтобы она не вздумала его жалеть, – мы приехали, чтобы похоронить его. И навести в доме порядок.
Он сделал паузу:
– Дом теперь мой. – Он понятия не имел, на кой черт он это сказал.
– Да? Очень мило.
Трентон резко поднял глаза на нее. Девушка покраснела.
– Я имею в виду… Что мне жаль. Сожалею о твоей потере. Это то, что говорят в таких случаях? – Она грустно покачала головой, короткие волосы у нее на макушке качнулись как антенны у инопланетянина. – Я не очень в этом разбираюсь.
– Все нормально, – сказал Трентон. Хорошо было уже то, что она не притворялась, будто ей действительно жаль. Как Дэбби Кастильяни, их соседка, которая после смерти отца принесла матери целый поднос с лазаньей, как жена-мироносица, и сидела с Кэролайн на кухне, вздыхая и гладя мать по руке. А между тем взглядом пересчитывала пустые бутылки в мусорном ведре, питаясь чужим горем, как вампир.
– Я про то, что я тут болтаю, а ты переживаешь такую трагедию… – Кэти говорила, бродя по подвалу и натыкаясь на вещи.
Трентон вспомнил: когда ему было лет одиннадцать, они с отцом пошли гулять. Они увидели магазин «Уолт Уитмен Шопс» и зашли туда. За одним из прилавков женщина в красном фартуке и с белоснежной улыбкой рекламировала набор кастрюль с антипригарным покрытием. Она все время крутилась, что-то перекладывала и говорила без умолку. И все время улыбалась. Отец купил у нее большой набор из восьми кастрюль.
Кэти напомнила Трентону ту женщину из магазина. Забавно было за ней наблюдать, хотя улавливать нить разговора было трудно.
– Эй! – воскликнула она.
Трентон не успел ее остановить, и Кэти вытащила из-за коробок его веревку.
– Что это за петля? Ты же не хотел повеситься, правда ведь?
– Что? Нет, конечно! – Вдруг он понял, что записка для Минны все еще лежит там, где он ее оставил.
– Да ладно, не ври. Ты хотел.
Трентон сказал с раздражением:
– Даже если бы и хотел, думаешь, сказал бы тебе?
– А почему нет? Какая разница-то?
Она внимательно изучала веревку, и Трентон успел быстро засунуть предсмертную записку себе в карман.
– А знаешь, для чего ты мог бы ее использовать?
– Нет.
– Для самоудушения. – Она быстро накинула петлю себе на шею и затянула.
Трентон в ужасе отпрянул назад, наткнулся на коробку и с размаху сел на нее. Кэти засмеялась и сняла веревку.
– Не говори, что ты об этом не слышал. Иногда люди сами себя придушивают, когда… Ой! Что-то меня опять понесло. Извини, бог, наверное, забыл установить в меня кнопку «ВЫКЛ»! Я ее возьму, хорошо?
Вот почему у него с девушками не ладилось – разговор с ними был похож на блуждание в лабиринте, в котором стены постоянно двигались с места на место.
– Что возьмешь?
Кэти закатила глаза.
– Веревку! Ты ведь не хочешь снова ею воспользоваться? – Она сверкнула глазами, и Трентон смущенно отвел взгляд. – Не думаю. И к тому же, если собираешься себя прикончить, удушение – не самый лучший способ. Повезет, если просто сломаешь шею, а можешь и качаться тут бог знает сколько. Слышал о самоубийцах, которые отрывали себе ногти с мясом, пытаясь в предсмертной агонии стянуть веревку с шеи?
Трентон решил, что ответ тут не нужен, поэтому промолчал. А Кэти продолжала:
– Так что, ты не против, если я ее возьму?
В каком-то роде Трентон был против, но он не знал, как отказать ей, и еще эти слова о ногтях… Мерзость какая! И вообще – он все равно бы накосячил с петлей. Так что Трентон просто кивнул.
– Круто! – Кэти улыбнулась, еще раз продемонстрировав ему свои кривые зубы. Он подумал: а каково это – целоваться с ней? Ему казалось, что она пахнет сигаретами. – Слушай! Ты же тут еще будешь какое-то время? Мы с друзьями хотим в эту субботу затусить у меня, придешь?
Трентон сначала не понял, что она предложила.
– Спасибо, конечно, за приглашение, – сказал он осторожно, – но я как-то не очень… Не очень люблю вечеринки…
– Будет весело, гарантирую! – Теперь она выглядела еще моложе.
– А как же твои родители? – за эти слова Трентон себя возненавидел.
– Насчет предков не переживай – им до лампочки, чем я занимаюсь.
Трентон хотел было возразить, но вдруг понял, что это может быть правдой.
– Большой дом в самом конце Каунти-Лэйн, единственный дом там. Не пропустишь, просто езжай до конца улицы.
– Я же не сказал, что приду, – вставил Трентон.
– Придешь, куда денешься, – сказала Кэти, – тебе тут все равно нечего делать, – она улыбнулась, так как знала, что он у нее на крючке, – только никому не говори. Копы тут настоящие звери. Тебе ведь уже можно пить? Ну тебе не пятнадцать, не?
– Мне семнадцать, – соврал Трентон. Ему будет семнадцать больше, чем через полгода.
– Сойдет, – махнула рукой Кэти, – мне восемнадцать в следующем месяце. Итак… до субботы?
– Дам знать, если Фритц появится.
– Что? – она обернула веревку вокруг руки.
– Фритц, – повторил Трентон, – если я его увижу, то дам знать.
Кэти снова широко улыбнулась.
– Только осторожнее, он кусается.
И побежала вверх по лестнице.

Элис

В мое время люди знали, как хранить секреты. У них были хорошие манеры, и они умели держать язык за зубами.
«Если ты не можешь сказать что-то хорошее, лучше ничего не говори». Помню, как моя мама повторяла эти слова, как мантру. Я помню вкус  этих слов, когда мама в очередной раз тащила меня в ванную и насильно мыла мне рот с мылом.
Я научилась держать слова и секреты при себе, чтобы они не сорвались с языка, как мыльные пузыри.
Мы хранили наши тайны для священников. Для исповеди.
Новенькая молится. Она тихо шепчет слова из двадцать третьего псалма, повторяя их снова и снова: «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущии на ней…»
Я никогда никому не говорила про Томаса, даже отцу Доновану.
Он умер молодым. Аневризма сосуда головного мозга. Я прочитала о дате его похорон в местной газете. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как мы в последний раз общались, но я пришла. И сидела в самом заднем ряду. Я сказала Эду, что пошла в магазин, поэтому мне пришлось переодеться в черное платье и черные туфли в лесу, который простирался вдоль дороги от нашего дома до Коралл-Ривер. Я перепачкала чулки в траве и, когда натягивала платье через голову, ветер щекотал мне подмышки.
Я смутно помню панихиду, прощальные речи, венки от родных и близких. Но помню вдову: миловидную и бледную с немного тяжелым подбородком. Ее глаза были заплаканными и темными от горя. Она сидела на первом ряду вместе с двумя детьми. Детьми Томаса: Иэном и Джозефом.
Посреди церемонии одна женщина, сидящая рядом со мной, громко прошептала: «А кого хоронят-то? Я ничего не слышу». И я поняла, что она просто пришла туда поглазеть – она даже не знала Томаса.
Я ушла рано. Не могла всего этого вынести. В церкви пахло, как в подвале, где лежат забытые и оставленные всеми вещи. Наверное, так и должно быть.
«Благослови, отче, ибо я согрешила».
Когда эта девушка, Кэти, ушла, Трентон не шевельнулся. Он так и сидел на той коробке, как будто смертельно устал.
Я хотела ему сказать: «Уходи! Никогда сюда не возвращайся!» Я хотела, чтобы он ушел. Чтобы все они ушли. Даже Трентон, который больше не был Трентоном, а был какой-то ужасной копией нормального мальчишки, деформированной и неправильной, как чудовище Франкенштейна. Он играл в опасные игры с пистолетами и веревками, перешептывался с нами в темноте.
Неважно, что там говорит Сандра – он определенно нас слышит.
– Я знала, что он этого не сделает, – сказала она, – у парня яйца крохотные, как у кролика. И вообще, от чего это он так страдает, на что жалуется? Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать? Он теперь при деньгах, черт его дери!
– Деньги не решают всех проблем, – сказала я.
– Говорит мне дочка богатеньких родителей, – проворчала Сандра, хотя знала, что я отвернулась от своей семьи ради Эда.
– Той на морях основал ю есть… – шептала новенькая.
– Ради всего святого! – прикрикнула на нее Сандра. – Ты меня с ума сводишь!
– А ты-то  что?! – сказала я. Я не понимала, почему так злюсь, но я была в ярости. Я так устала от Сандры, от того, как она смотрит на вещи – для нее все в жизни ничтожно, глупо и не стоит внимания. Она как человек, который смотрит не в то стеклышко телескопа и жалуется, что все вокруг такое маленькое. – Тебе-то  на что жаловаться?
– Я – другое дело, – пробурчала Сандра.
– …и на реках уготовал ю есть…
– Ты выпила целую бутылку спирта, – я понимала, что перехожу все границы, – и потеряла работу…
– Ну, хватит! – оборвала меня Сандра, а потом крикнула новенькой. – Не будешь ли ты так любезна заткнуться?!
Но девочка продолжала:
– Неповинен рукама и чист сердцем, иже не прият всуе душу свою…
Но теперь меня было не остановить. Часть меня знала, что я злюсь не на Сандру, а на Трентона, Минну, Кэрол и даже на Ричарда. Я злюсь на то, что мне приходится смотреть на этот неказистый и вечно ошибающийся мир. Мы обречены наблюдать за потоком людских потребностей и желаний. Я думала о теле Ричарда, покрытом простыней, лице Сандры, разбрызганном по стене, и Трентоне, стоящем под веревкой в подвале. Я думала о телах, которые привозили из похоронного бюро рядом с церковью Иоанна Богослова, когда я была ребенком. И я помню запах дыма и человеческой кожи. И всему этому не было конца.
– Ты потеряла всех своих друзей, – продолжала я, – почти потеряла дом. А тот мужчина… Мартин? Если бы ты не умерла тогда…
– Я сказала, хватит!
Я почувствовала, как во мне закипает гнев, как он вспыхнул как спичка. «Сей приимет благословение от Господа, и милостыню от Бога, Спаса своего…»
Трентон закричал. И все погрузилось во тьму.

Кэролайн

Кэролайн услышала звон разбитого стекла и чей-то короткий вскрик, едва она вошла в дом. Звук прорезался через звукопоглощающую стену в ее голове – так эта жуткая тетка назвала эффект, который алкоголь оказывал на мозг Кэролайн. Она была тогда на принудительном лечении в реабилитационном центре после того, как немного зацепила проезжающий мимо автомобиль по дороге домой. Никто не пострадал, но та женщина с ребенком в машине начала истерить и вызвала полицию.
Тетка из реабилитационного центра сказала, что Кэролайн должно быть стыдно. Но в таком состоянии ей было хорошо: мозг казался ей защищенным и укутанным теплым пледом.
Но теперь сквозь спасительный барьер прорвался звук, и движения и голоса стали резкими и болезненными.
– Трентон, – произнесла она, в панике повернувшись к Минне, – это был Трентон!
Кэролайн как слепая побрела по коридору, она даже не понимала, откуда шел звук.
– Трентон! Где ты? Что с тобой?
– Все нормально! – Его голос был слабым и приглушенным. Это всегда раздражало ее в этом доме – тут были такие толстые стены, что они поглощали половину звуков и шагов.
– Где ты?! – закричала Кэролайн. Она еще не совладала с паникой. Ее как будто кто-то сильно ударил в грудную клетку и перенес в ту ужасную ночь, когда Трентон попал в аварию. Два долгих часа езды через темноту, больница и та ужасная женщина, что не давала ей пройти в операционную, и долгие-долгие часы ожидания без капли спиртного.
– Он в подвале, мама, прекрати верещать. – Минна открыла дверь в подвал ногой, как будто та вела в общественный туалет и ручка была вся в микробах. Эми тут же ринулась туда, но Минна крепко схватила ее за руку.
– Что я тебе говорила, Эми? – строго сказала она. – Тебе туда нельзя! Ты пойдешь в подвал только с мамой, ясно?
Эми захныкала.
Кэролайн протиснулась мимо них и начала спускаться по узкой лестнице – для этого ей пришлось встать боком. Голова раскалывалась. «Что ты делаешь?» – спросила она себя, осторожно ступая по старым ступеням. Каждый шаг отдавался болью в разных местах – в лодыжке, в колене, в бедре. Врач сказал, что ей нужно сбросить лишний вес. И пить меньше. Она кивнула и сказала: «Да, непременно», как она говорила Ричарду много раз, когда не собиралась его слушать.
Если бы у этого врача был такой же муж, как у нее, и такие же дети – он бы тоже много пил.
– Все нормально, – повторил Трентон. Он стоял среди сваленных в кучу старых вещей. Вид у него был явно виноватый. – Я просто прибирался.
Врет, конечно. Трентон не помог им ни разу за эти три дня, которые они пробыли в Коралл-Ривер. Кэролайн предполагала, что он смотрит порнографию. Наверное, нашел коллекцию своего отца.
Спустя несколько месяцев после рождения Трентона Кэролайн спустилась в подвал, чтобы найти старую коляску Минны, и наткнулась в одном из сундуков на стопку журналов откровенного содержания и шляпу, которую она подарила Ричарду во время их медового месяца. Она несколько часов просидела на полу, перелистывая страницы журналов – она была в шоке, как будто парализованная ударом тока.
– Что это был за шум? – спросила Кэролайн. – Ты что-то разбил?
– Я ничего не делал! Просто лампочка… взорвалась.
– Проводка в доме всегда была некудышная, – сказала Минна.
Кэролайн обернулась и увидела, что дочь тоже спускается по лестнице. Эми пыталась выбежать вперед, но Минна виляла из стороны в сторону, как хоккейный вратарь, не давая ей этого сделать.
Конечно, Минна на стороне Трентона. Всем понятно, что он начал рыскать по местам, где его не должно быть, только потому, что теперь он – законный владелец дома. Кэролайн почувствовала гнев, который стер подчистую весь страх за сына.
Этот дом был вечной причиной их ссор с Ричардом. Она не хотела переезжать из их дома с аккуратной лужайкой, который находился в солнечной Калифорнии в отличном тихом районе совсем недалеко от моря. Ей очень нравилось помещение охраны, где вежливые молодые мексиканцы сверяли имена со списком при каждом въезде на территорию района. И всякий раз, возвращаясь домой, она чувствовала себя приглашенной на закрытое модное мероприятие, где вход был только по спискам.
А потом Ричард решил, что хочет вернуться в Нью-Йорк, поближе к тем местам, где он вырос, и приволок ее в другой конец страны, в этот ужасный, темный, пыльный дом, кишащий мышами и термитами. С отоплением тут были сильные перебои, протечки были нередки, а также была масса проблем с водопроводом и канализацией.
Она объявила войну. Сначала Ричарду: Кэролайн отказывалась спать с ним почти два месяца, но потом поняла, что эта тактика его только веселит – он явно получал то, что хочет, другим способом. Тогда она объявила войну этому дому. Она переклеила обои по своему вкусу, сделала перестановку и заменила часть мебели, поставила лампы везде, где это было возможно. Раньше она ничем подобным не занималась – в Калифорнии были садовники и декораторы, которые говорили, какого цвета подушки лучше положить на диван. А Кэролайн оставалось только соглашаться с ними или нет. Но в новом доме она вошла во вкус, у нее стало получаться.
Всю весну она занималась садом – впервые в жизни – перевозила на тележке землю и удобрения, сажала новые клубни растений, пропалывала и окучивала, выпалывала кислицу, проклинала веронику за то, что та не хочет цвести, и пыхтела над клумбами.
И со временем полюбила этот дом. Ей нравились все эти комнаты, залитые светом по утрам, как густым сиропом, нравился запах сада после грозы и аромат осеннего леса, такой насыщенный и глубокий – в Калифорнии такого нет. Она даже полюбила скрипучие половицы и гудящие трубы, которые как будто переговаривались на своем языке.
Кэролайн полюбила первый зимний морозец, который рисовал на окнах узоры, и пить кофе по утрам в теплых носках, полюбила хлопок и его семена, мягкие и пушистые.
Но она продолжала притворяться, что ненавидит этот дом и что Ричард привез ее против ее воли. Это давало Кэролайн власть над мужем. Она притворялась, что была счастлива наконец-то съехать от него с Трентоном на Лонг-Айленд, хотя это разбило ей сердце. Она хотела, чтобы он чувствовал вину, несмотря на то, что на самом деле она была счастлива – именно этот дом сделал ее по-настоящему счастливой.
И Ричард понял наконец, что дом был для жены обузой. Во время одного из их разговоров после развода он извинился перед ней.
– Не надо было увозить тебя из Калифорнии, – сказал он жалким, извиняющимся голосом, – ты всегда ненавидела это место. Наверное, мне стоило к тебе прислушаться.
Кэролайн чуть было тогда не закричала: «Нет! Ты ошибаешься! Я очень скучаю по Коралл-Ривер. Каждый день скучаю». Но было слишком поздно признаваться во лжи, которую она упорно подпитывала все это время. Эта ложь стала неотъемлемой частью их отношений, почти как третий ребенок.
Теперь Ричард мертв. Он никогда не узнает правду, а дом достался Трентону.
Он хотел ее наказать тем, что она не сможет вернуться? Или действительно думал, что дом был ей противен?
– Тебе не стоит здесь быть, – сказала Кэролайн, головная боль только усилилась, – не надо тут копаться в старье.
– Я же сказал, что прибирался, ясно? – отрезал Трентон, давая понять, что тема исчерпана. Гнев и боль теперь бились о черепную коробку короткими импульсами как будто прямо между глаз Кэролайн. Она и так с самого приезда тут вкалывает! А Трентон опять надулся и снова пытается сделать несчастным себя и других, прямо как муха в тарелке с супом – ни себе, ни людям!
Хотя едва ли что-то стало хуже после аварии. Он по-прежнему часами просиживал за своим компьютером – один бог знает, что он там делал (смотрел порно наверняка), на все вопросы отвечал односложно, про Андовер вообще не рассказывал и только говорил, что не хотел туда возвращаться.
– Я хочу, чтобы сегодня ты помог Минне, Трентон, – строго сказала Кэролайн. Она помнила, что она все-таки его мама и может говорить ему что делать, – я хочу, чтобы ты упаковал все коробки. И не желаю слышать никаких жалоб! И убери стекло.
– Я же сказал, это не я…
– Просто сделай это! – перебила Кэролайн.
Трентон пробормотал что-то себе под нос, тихо, чтобы она не услышала. Но ей уже было все равно. Она приструнила Трентона и теперь могла пойти наверх, дать отдохнуть ногам и выпить в тишине и спокойствии.
Кэролайн до сих пор обвиняла Ричарда, что он умер и оставил ее одну, хотя это было глупо и нелогично. Несмотря на то, что они разъехались десять лет назад и были в официальном разводе четыре года, он всегда был в ее жизни. Звонил, просил вернуться. Ричард был к ней привязан. Как и она к нему.
Минна по-прежнему стояла на лестнице, и Кэролайн не могла ее обойти.
– Да ладно! – взгляд широко раскрытых глаз Минны был направлен в угол подвала. – Вы что, шутите? Он все время хранил эту сраную штуку?!
– Минна! – прикрикнула Кэролайн. Эми зажала уши ладошками и стала напевать.
А Минна как будто не слышала. Она спустилась на несколько шагов, по-прежнему не давая дочке пройти вперед. Кэролайн поняла, что она смотрит на пианино.
– Оно ведь сломано, – проговорила Минна.
Кэролайн начала терять терпение, она хотела поскорее выйти из этого подвала и злилась на детей.
– Откуда ты знаешь? – спросила она раздраженно.
– Минна сама шваркнула по нему бейсбольной битой, – отозвался Трентон, – ты не помнишь?
Кэролайн точно такое бы запомнила.
– Когда?
– Когда мне было пятнадцать, мама.
– Но… – Кэролайн была в замешательстве: она помнила совсем юную Минну с красивой и аккуратной прической. Тонкие гибкие пальцы девушки летали над клавишами, как тени над водой. Она не знала, почему Минна перестала играть. – Но ты ведь собиралась в Джульярдскую школу. И мистер Хэнсли сказал, что…
– Нет! – перебила Минна.
– Мистер Хэндси? – спросил Трентон.
– Хэнсли, – поправила Кэролайн и только потом поняла, что он то ли шутит, то ли издевается. Другое воспоминание было менее приятным: летний жаркий день, в комнате с фортепиано стоит графин с лимонадом, мистер Хэнсли несется к Минне на урок. Он улыбается, начинает ей что-то торопливо объяснять, нервно потирая очки. Минна молчит, она уставилась на клавиатуру и избегает смотреть на учителя.
Ухватившись за перила, Кэролайн попыталась протиснуться мимо дочери. Стоило Минне чуть-чуть подвинуться, как Эми тут же проскочила вперед через образовавшуюся брешь.
– Эми! – Минна потянулась за дочерью, а потом раздраженно взглянула на мать. – Вот смотри, что ты наделала!
Но Кэролайн было все равно. Она была даже рада, что немного позлила Минну. Дочь предпочла хранить обрывочные воспоминания о ней, преимущественно плохие, а там было еще что вспомнить хорошего: как Кэролайн мазала ее лосьоном от насекомых, как залепляла ранки пластырем, как кормила ее яичным супом, когда та болела.
И конечно, она не помнила о том, что Кэролайн всегда пыталась оградить ее от самых худших проявлений характера Ричарда – не только от вспышек его гнева, но и от равнодушия. Когда он был не в настроении, от этого обычно страдал какой-то один конкретный человек. Перед глазами Кэролайн до сих пор стоит образ тринадцатилетней Минны с синими губами. Она промерзла до костей и, стуча зубами, кутается в мамино одеяло – Ричард забыл забрать ее с урока танцев, и ей пришлось ждать его полтора часа под проливным дождем.
– Лучше бы он нас ненавидел, – сказала тогда Минна, – а ему просто все равно.
– Нет, ему не все равно, – тихо проговорила Кэролайн. Эта установка у Минны была уже давно, как бы Кэролайн ни пыталась на нее повлиять.
Вот почему она в конечном итоге ушла от Ричарда – поняла, что он любил ее лишь за то, что она всецело принадлежала ему.
Краткий подъем утомил Кэролайн, и она остановилась на отдых на самой верхней ступени, чтобы сделать последний рывок. Ноги распухли так, что кожа сморщилась вокруг балеток. Кэролайн прислонила голову к прохладной стене. Сердце колотилось как бешеное. Все чаще она стала думать, что оно может резко остановиться, не выдержав такого сумасшедшего ритма.
– Осторожно! Не поранься, тут стекло! – донесся снизу голос Минны. Она следовала за Эми шаг в шаг. – Не трогай! Тут ржавчина.
– А это что? – спросила девочка.
– Да кто знает… Мусор какой-то. Трентон, не поможешь хоть немного?
– Какого черта тебе от меня еще надо?
– Не смей чертыхаться при Эми! – выругала его Минна.
Кэролайн слышала их голоса как через глухую стену. Она опустила голову. Как же она устала! Как же ей преодолеть последнюю ступень?
– В «Черном гелиотропе», – сказала Эми умоляющим голосом, – была Пещера Верта. Там было много сокровищ. Можно, мы поиграем как будто мы в пещере, мамочка?
Кэролайн заговорила раньше, чем Минна успела ответить. Ее голос прозвучал неожиданно громко:
– Нет там никаких сокровищ, Эми. Только мусор, как сказала твоя мама.
Наконец-то она преодолела последнюю ступеньку и направилась на кухню за выпивкой.

Элис

– Ну что, гордишься? – ехидно спросила Сандра.
– О чем ты?
– О том, что ты сделала, – ответила она. Новенькая заскулила почти как животное, – первоклассное маленькое представление!
– Не понимаю, о чем ты говоришь. – Конечно, я все понимала.
Она имела в виду взорвавшуюся лампочку. И да, я гордилась. Да более того – я была на седьмом небе от счастья! Наконец-то после стольких лет я почувствовала в себе силу.
И это вселило в меня надежду.
Я лишь однажды видела настоящий большой пожар. Мне было семь или восемь лет. Огонь быстро распространился по соседним домам, прежде чем перекинулся на церковь Иоанна Богослова и похоронное бюро. К утру от домов ничего не осталось, а церковь почернела и наполовину выгорела. В воздухе пахло расплавленным стеклом и каким-то химическим веществом. Добровольцы вытаскивали гробы из-под обломков. Мы с сестрами стояли в стороне и наблюдали за этим, чтобы поглазеть на мертвые тела. Гробы были покрыты толстым слоем пепла, наполовину обгоревшие тела лежали под брезентом. Волосы и ногти у них выгорели совсем.
– Когда человек умирает, его ногти продолжают расти, – сказала мне сестра Делайла, – волосы тоже.
– Однажды ты тоже умрешь, – сказала сестра Оливия, – и от тебя не останется ничего, кроме костей и ногтей. И никто не будет по тебе скучать.
«Ибо прах ты и в прах возвратишься».
Сандра не знает, что я собираюсь устроить пожар. Как я могу ей об этом сказать? Если моя догадка верна, то это – конец. Конец нашего существования. В этом-то и смысл. В художественной литературе призраки остаются на земле, потому что они к чему-то здесь привязаны, им нужно что-то завершить.
Уверяю вас, это не наш случай. Земная жизнь теперь вне досягаемости, миру нечего нам предложить, а нам нечего ему дать. Я как женщина, смотрящая с балкона на красочный парад, который шествует по улице и постепенно растворяется за горизонтом. А ее ждет гора грязной посуды – именно так она и проведет праздничный вечер. И все следующие вечера.
У меня была Мэгги, но она, должно быть, уже умерла. Я хотела бы это почувствовать, но не могла. Когда дочка стала взрослой, она отдалилась от меня, превратилась в незнакомую мне женщину с короткими волосами и прямой спиной. «Это тофу, – сказала она мне, когда я приехала навестить ее в Сан-Франциско. Она поставила передо мной тарелку овощей с большим куском чего-то белого, похожего на спрессованный жир. – Я теперь вегетарианка».
Удивительно, не правда ли? Как люди, чьи сердца когда-то бились в унисон, могут стать такими далекими и чужими. В этом и есть вся суть жизни – постоянное разделение и отдаление. Этот процесс можно остановить, только слившись с единым потоком времени, с вечностью.
Наверное, нам уже пора отправиться домой.

Часть IV
Оранжерея

Трентон

Трентон не был в оранжерее уже много лет. Когда он открыл дверь, к потолку взметнулась перепуганная птица – она пролетела так близко, что он почувствовал вихрь, поднятый ее большими черными крыльями.
Некоторые стекла были выбиты. Трентон подумал, что это произошло во время последней сильной грозы. К стене была прислонена большая ржавая лестница, как будто кто-то решил, что делать ремонт нет смысла, и просто оставил ее здесь. Земля поросла молодой травкой, и она хрустела под ногами при каждом шаге.
Когда он был ребенком, оранжерея казалась ему фантастическими джунглями с огромными цветами – влажными, экзотическими и абсолютно для него недосягаемыми. Он помнил странные и необыкновенные орхидеи в изумрудном свете оранжереи, розы, которые стояли в цвету даже зимой.
Теперь там не было ничего зеленого, только пара искусственных рождественских елей, лилий, орхидей и даже миниатюрная пальма, стоящая в самом углу. Все оставшиеся живые растения были темными, сухими и ломкими.
Суббота, десять часов утра. Трентон был один в целом доме и мог делать, что хотел. Эми была в дальней комнате, мать до сих пор спала. Она вчера опять страшно налакалась и, видимо, раньше полудня не проснется. Из окна своей комнаты он видел Минну, которая шла вдоль кромки леса, натянув шапку на уши, хотя было уже градусов пятнадцать тепла. На ней были старые резиновые сапоги.
Взобраться на полку было нелегко – она скрипела так, как будто вот-вот грозила обрушиться под его весом. Но Трентон смог. Устроившись поудобнее, он спрятался за искусственными растениями и их пластиковыми листьями – его было не видно и со стороны кладовки, и от двери, которая вела во двор.
У него оставался еще один косяк из той пачки, что он купил у того парня, работавшего в «Мультиплексе» на Лонг-Айленде. Трентон зажег его, сделал три короткие затяжки и быстро затушил косяк, чтобы еще осталось на потом. Он облокотился на стену, расслабил руки и ноги и почувствовал, как по всему телу разливается тепло и покой.
Он думал о Кэти и ее приглашении. Страшновато. Не нужно туда ходить. Все будет плохо. Большинство друзей Кэти наверняка знают друг друга, а Трентон будет там белой вороной – все будут пялиться на него и перешептываться у него за спиной.
Но в глубине души он мечтал снова увидеть эту девушку. Значит ли это, что он больше не хотел умирать?
Нет. Его планы не изменились. И Трентон по-прежнему готовился к смерти.
Солнце светило очень слабо, и облака, бегущие по небу, распадались как стеклышки в калейдоскопе. Как и его мысли – распадались и перестраивались.
Свет замигал, по полкам пробежала тень, и Трентон вздрогнул. Он думал об аварии. Обрывки мрачных мыслей тянули его ко дну по темному мрачному коридору.
А потом он почувствовал что-то. Или, может, услышал. Он не понимал, что это, но знал – это  здесь. Кто-то или что-то проникло в оранжерею. Трентон сидел, боясь пошевелиться. Горло сжала ледяная рука страха, он не мог выговорить ни слова, не то что закричать.
Она была там. И в то же время никого рядом с ним не было. Трентон просто чувствовал ее присутствие. Он понял, что это девочка или женщина по тому, как оно  двигалось, по силуэту и по длинным волосам.
Это точно не могли быть глюки. Хотя он и раньше курил травку, причем довольно часто – это единственное, что помогало ему пережить долгие месяца в Андовере – и однажды он, будучи под кайфом, даже увидел, как пульсируют стены в ванной.
Но сейчас все было по-другому. Она была реальной. Трентон чувствовал это. Он хотел закричать, но горло так пересохло, что он не смог извлечь из себя ни звука.
Чем дольше он на нее смотрел, тем четче прорисовывался ее облик: острые плечи и глаза, темно-зеленые, как листья. Волосы, зубы, рот, груди, маленькие как два цветочных бутончика.
«Уходи!» – хотел крикнуть Трентон, но не смог. Он чувствовал себя так, как будто снова попал в больницу после аварии – его парализовало, он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.
«Оставь меня! Уходи!»
И она заговорила. Ее слова прозвучали как шелест сухих листьев, которые гонит ветер по полу оранжереи.
– Кто я? – тихо спросила она. – Что со мной произошло?
И вдруг страх Трентона сменила жалость и тоска. Ему захотелось плакать. Так плохо он себя никогда не чувствовал – это было хуже, чем его безрадостное существование, чем уныние и серость, которые окружали его по жизни. Перед Трентоном была глубокая, темная яма, колодец, на дне которого сидел провалившийся туда ребенок. Он знал (сам не понимая как), что она была очень напугана.
Почти не осознавая, что он делает, Трентон привстал и протянул к ней руку, как к бездомному животному.
И вдруг – оглушительный треск и звон стекла! Трентон быстро пригнулся и выругался. Первой мыслью было – лампочка снова взорвалась. Но потом он вспомнил, что в оранжерее их не было.
– Черт! – раздался крик Минны, приглушенный стеклянными стенами. Она с трудом протискивалась через дверь оранжереи, подталкивая ее плечом. Дверью никто не пользовался уже долгие годы, и она порядком заржавела.
– Что за хрень?! – завопил Трентон.
Девушка-привидение (он не сомневался, что она была именно призраком) исчезла. В том месте, где она стояла, теперь был лишь прямоугольник падающего света и пылинки, которые кружились в солнечных лучах. У Трентона защемило сердце, как будто он только что потерял близкого друга.
– О боже, – Минна наконец-то протиснулась в дверь и теперь стояла в проходе с красным от напряжения лицом, стянув шапку на макушку, – эй, я тебя не зацепила? Чертова пушка берет левее.
– Зацепила? – повторил Трентон и только теперь понял, что это был за звук. Он огляделся и увидел, что пуля вошла в полку сантиметрах в пяти от его левой ноги. Он услышал, как где-то вдалеке заверещала мать.
От злости он едва мог говорить.
– Какого черта, Минна?! – Он закричал так громко, что сам удивился. – О чем ты вообще думала?! Ты могла меня убить!
– Я же извинилась! – сказала Минна, хотя она не извинялась. Она спрятала пистолет за пазуху. Трентон узнал его – это была пушка из отцовского стола. Он разозлился еще больше – она умеет его заряжать! – И вообще, я не виновата, я же сказала – чертова пушка…
– …берет левее, да, я слышал, – голова у Трентона гудела. Призрак! Это было невероятно! Минна говорила, что кого-то в доме убили. Неужели он видел ее ?
– Я пыталась пристрелить чертова койота. – Минна была одета в терморубашку, в которой обычно спала.
– Что? – Трентон попытался встать, но понял, что пока не может сдвинуться с места. В глазах потемнело.
Слава богу, Минна не смотрела на него.
– Размером с гребаного пони! Что-то вынюхивал тут все утро. Я боялась, что Эми захочет его погладить и подойдет слишком близко.
Кэролайн ворвалась в оранжерею через дверь из кладовки. На ней был только халат и нижнее белье. На секунду (ужасную, полную боли секунду) перед Трентоном во всей красе предстала грудь его матушки: обвисшая, по форме напоминающая два язычка конверта, она свободно болталась под тонким халатиком. Он быстро отвел взгляд.
– Что случилось? – закричала она. – Я слышала выстрел!
– Там был койот… – начала Минна, но мать перебила ее.
– Койот?! А полиция? Вы  ее вызвали?
Трентон уставился на нее:
– Чего?!
– Мама, ты о чем? – удивилась Минна.
Было видно, что Кэролайн только что вскочила с постели – на ее лице были следы от подушки, небольшие красные полоски.
– Полиция, – повторила она, – целый отряд копов едет сюда.

Кэролайн

– Я не желаю видеть их в доме. Не позволяйте им войти! – Кэролайн знала, что выглядит истеричкой, но ничего не могла с собой поделать.
Иногда на нее накатывала жуткая паника – сердце бешено колотилось, во рту все пересыхало, и ей казалось, что она вот-вот умрет.
Кровь в туалете, которую она видела сегодня утром, могла быть и из ее печени или из ее легких. Когда врач рассказал ей о вероятности возникновения цирроза, Кэролайн представила свою печень как умирающую рыбу, которая задыхалась в нефтяных отходах.
Ей надо было выпить. Но она не могла пить, если полицейские зайдут в дом. Кэролайн помнила, как тот коп, что приехал на место столкновения с машиной той истеричной бабы, бесцеремонно прижал ее к капоту, нисколько не заботясь о том, что в машине сидел маленький Трентон. А еще та женщина-коп, которая позвонила Кэролайн и сообщила, что Трентон попал в аварию. Она тогда сказала «он может не выжить» таким тоном, которым продавец в продуктовом магазине объясняет покупателю, что скидка на продукты больше не действует.
– Почему нет? – удивилась Минна.
– Потому что! Просто скажи, чтобы уезжали. – Кэролайн услышала, как хлопает дверь в полицейской машине, и затем раздались приглушенные голоса. – У них нет права тут находиться. Мы ничего не совершали. Они не могут просто так бродить по нашей территории…
– Чего ты так боишься? Они что, могут найти здесь труп? – усмехнулась Минна.
Кэролайн не могла рассказать дочери о странном чувстве, что копы слышали про эту женщину – про Адриану, которой Ричард оставил кругленькую сумму своих денег. Она как будто услышала, как они произносят ее имя.
Прошлой ночью Кэролайн взяла ноутбук Минны и несколько часов щелкала по ссылкам, надеясь найти хоть что-то про Адриану Кадью из Торонто. В ярко-голубом свечении ноутбука она почему-то чувствовала себя в безопасности.
И в то же время она боялась, что Минна или Трентон застукают ее, и вздрагивала и убирала руки от клавиатуры каждый раз, когда среди ночи раздавалось шипение радиатора или скрип старых досок. Так ли Ричард чувствовал себя, когда смотрел порно на их общем компьютере? Нет, не так. Он вообще никого не стеснялся. Иногда он даже оставлял окошко с видео открытым, и когда она набирала кому-нибудь письмо, – а делала она это очень медленно, так как печатать быстро и грамотно никогда не умела, – то на экран могло неожиданно вылезти откровенное изображение женского полового органа, розового, как орхидея в цвету, или упругой большой груди (как у Минны сейчас). Кэролайн подозревала, что так он хотел ее задеть.
Она нашла пять женщин по имени Адриана Кадью в Торонто. Одна из них была девятнадцатилетней студенткой с брекетами. Вторая – семидесятичетырехлетней старушкой, которая, как говорили статьи, была первой женщиной, участвовавшей в Бостонском марафоне. Третья – примерно ровесницей Кэролайн с длинными огненно-рыжими волосами – что было чересчур вульгарно для ее возраста. Кэролайн не смогла найти информацию, жива ли она до сих пор. В статьях говорилось лишь то, что она однажды была изнасилована. К ним прилагалось фото, где Адриана номер три обнимала за плечи девушку, похожую на себя (наверное, дочь), с такими же веснушками и широко посаженными глазами. Но это было уже неважно – Ричард терпеть не мог рыжих.
Еще двое – мать четверых детей, немного полноватая, но до Кэролайн ей было еще далеко. У этой женщины была милая улыбка и собственный блог о готовке, который назывался «Золотая ложечка». Кэролайн почти час просматривала рецепты, читала о том, как разными способами снять кожицу с томатов и приготовить идеальный омлет. Она искала за всеми этими статьями и словами скрытое послание для нее. Или для Ричарда.
У нее на сайте было множество фотографий, и не только еды, но и самой Четвертой Адрианы и ее детей – розовощеких, улыбчивых, с перемазанными в шоколаде пальцами.
Это была та самая? Вряд ли. Но все было возможно.
Последней Адриане было сорок два, и ее имя упоминалось лишь в одной статье, которая находилась лишь в конце второй страницы результатов поиска. Эта женщина говорила о медицинском центре по лечению рака груди в Оттаве. Она сама вылечилась и до сих пор работает в миграционной службе. Фото не дало вообще никакой информации – на нем была видна только ее голова, да и та какая-то смазанная. Снимок был сделан как-то под углом, так что разглядеть ее черты лица было почти невозможно. Даже нельзя было сказать, красивая эта Адриана или нет.
Кэролайн еще час искала информацию про нее и фотографию получше, но безуспешно. На часах было уже два ночи, и она была изрядно пьяна, так что надо было идти спать.
Но Кэролайн пришлось потратить еще полчаса, чтобы выяснить, как удалить историю поиска из браузера, чтобы Минна не узнала, чем она тут занималась. Кэролайн узнала о том, что история поиска сохраняется после того, как она искала через ноутбук Трентона информацию о том, нормально ли он развивается для своих лет, и не читает ли он про оружие и самодельные бомбы. Она прочитала в журнале, пока ждала приема у стоматолога, что такое вполне возможно. Трентон подошел к матери и сказал, ухмыляясь: «Мам, ты слышала об удалении истории поиска?» И тогда она начала подозревать, что он удаляет свою историю, чтобы никто не знал, что он все-таки читает про бомбы.
До Кэролайн донеслись звуки шагов, и она увидела через мутное стекло силуэты копов.
– Иди спроси, что они тут забыли, – сказала она Минне, – а еще лучше – заставь их убраться отсюда!
Минна закатила глаза:
– Ладно-ладно…
И направилась к двери.
Кэролайн услышала, как они позвонили в дверь. А затем приветствие Минны и голоса полицейских. И потом их шаги. Они направлялись к оранжерее.
Минне не удалось их прогнать.
Только сейчас Кэролайн увидела, во что превратилась оранжерея: повсюду жалкие пластиковые подобия растений, погибшие без воды цветы, старые рождественские украшения и пыльные деревянные полки, на которых до сих пор остались разводы от воды и круглые отпечатки горшков, когда-то там стоящих. Это был ее уголок – единственное место в доме, которое полностью принадлежало ей. Кэролайн могла заставить цвести любое растение, даже самый привередливый сорт орхидей или азалий.
Ричард обрек ее сад на смерть. А теперь и сам умер.
И в туалете сегодня утром была кровь.

Элис

Новенькая нервничает. Сандра тоже. Она ненавидит полицейских, наверное, потому, что много раз с ними сталкивалась. Например, тот случай, когда она заехала на территорию соседа и припарковала машину рядом с его почтовым ящиком. Или когда выпила целую бутылку виски и слушала группу «Грейтфул Дэд» на полную громкость до четырех утра. Или когда украла золотую рыбку из аквариума в одном из ресторанов Дувра…
– Не могу поверить… – Минна, вся красная и взволнованная, зашла в оранжерею. – Не могу в это поверить… И мама не поверит. У меня даже где-то есть фото с нашего выпускного…
Двое мужчин следовали за ней как морские животные за рыбацкой лодкой. Первый был примерно ее роста, широкоплечий и лысоватый. Он широко улыбался. Его темно-синяя униформа выглядела такой помятой, как будто он хранил ее где-то в углу в куче белья.
Второй был одет в красную ветровку, строгие брюки и ботинки, покрытые слоем грязи. Он был высоким, тощим и не улыбался.
Минна остановилась в замешательстве, когда увидела, что в оранжерее никого нет.
– Она была здесь, – извиняющимся тоном произнесла она и громко позвала, – мама! Мама!
Высокий мужчина нахмурился и посмотрел на часы.
– Я здесь. – Кэролайн вышла из кладовки, сжимая чашку так сильно, что на руке проступили вены. Она застегнула халат, но часть груди все еще была видна, – не надо так кричать.
– Мама, смотри. – Минна указала рукой на мужчину пониже: он стоял и лучезарно улыбался, а его напарник нервно перешагивал с ноги на ногу. – Ты же помнишь Дэнни Топорники?
Кэролайн нахмурилась. Минна сказала нетерпеливо:
– Тоди! Мы называли его Тоди. Мы еще с ним на выпускной ходили, помнишь? – она несильно подтолкнула Дэнни локтем. – Мой первый парень!
– Я тогда в этом сомневался, – пошутил Дэнни, – рад встрече, миссис Уокер!
– Я взяла обратно свою девичью фамилию, – проговорила Кэролайн, – Бэлл.
За все время ее пребывания в доме я не видела Минну такой счастливой. Ну, может, только когда она возилась с Эми – щекотала ее, целовала, и когда они спали рядом, обняв друг друга. Тогда она улыбалась во сне.
– Я не знала, что ты стал полицейским! – сказала Минна.
– Ну, мой старик им был, – Дэнни пожал плечами, – помнишь, как он арестовал Ричи за езду в нетрезвом виде на выпускном…
Кэролайн прервала его:
– Зачем вы приехали?
Минна одарила ее многозначительным взглядом и повернулась к Дэнни.
– Может, хотите кофе или еще чего-нибудь? – Она направилась к двери в кладовку. – Посидим, поболтаем…
– Нет! – крикнула Кэролайн. Все обернулись к ней. – Прошу прощения, просто в доме не прибрано. Извините, мне так неловко…
– Все в порядке, – сказал Дэнни. Он до сих пор улыбался и больше был похож на плюшевого мишку, чем на блюстителя закона. – Простите, что вот так вломились без предупреждения. Это детектив Роджерс из Саффолка.
– Саффолк? – нахмурилась Минна. – Лонг-Айленд?
– Массачусетс. – Это было первое слово, которое произнес высокий мужчина. Его голос был под стать лицу – строгий и конкретный.
– Как-то далековато вы забрались от дома, детектив. – Минна снова перевела взгляд на Дэнни, но тот уставился на свои ботинки.
– Я расследую одно похищение, – сказал детектив, и на секунду все они для меня исчезли: Кэролайн, мужчины, Минна и даже сама оранжерея. Я чувствовала только вибрацию от нового призрака. – Вивиан Райт, шестнадцать лет.
Роджерс достал из заднего кармана брюк фотографию девушки. Длинные светлые волосы, очень темный макияж, пирсинг в губе, носу и ушах. Качество фотографии оставляло желать лучшего – девушка стояла к камере вполоборота, улыбаясь кому-то в стороне, ее черты лица были смазанными.
Новенькая зашевелилась. Она пробовала парить в воздушных потоках. Пока получалось не очень.
– Качество ужасное, – сказала Минна. Она наклонилась к Дэнни, чтобы рассмотреть фото получше и чтобы прикоснуться грудью к его локтю. Но, казалось, он этого не заметил. И она отодвинулась. – У вас нет получше?
– Мы ждем, – сказал Дэнни, – ее родители вот-вот должны вернуться из Кейптауна. Наверное, они ездили на сафари. Телефон не активен, за все время пришло только одно письмо по электронной почте. Женщина, которая за ней присматривала, подала заявление в полицию. Она сказала, что пришла к ним домой, а Вивиан, – он постучал пальцем по фото, – исчезла. Сначала она подумала, что девушка просто отправилась за город, чтобы развеяться, – она так уже делала несколько раз, – но…
– Но что? – нетерпеливо спросила Кэролайн.
Детектив Роджерс поднял бровь.
– Прошла уже неделя, а она не объявилась.
– И вы думаете, что она поехала сюда? – поинтересовалась Минна.
– Мы не уверены, – сказал Роджерс, – она купила билет в один конец до Буффало. В Милфорде ее зафиксировала камера наблюдения в одном из магазинов. Девушка покупала газировку и чипсы. На ней была бейсболка, по которой ее и опознали. Кассир запомнил Вивиан, так как спрашивал про ее пирсинг. Мы искали ее по всей округе, опрашивая всех подряд…
– Я взялся помогать с допросом местных жителей, – встрял Дэнни, – люди тут исчезают не так уж и часто.
Сэнди проворчала что-то вроде «такой же идиот, как и все копы».
– Думаете, она была одна? – спросила Кэролайн. Она уже немного успокоилась, но все так же сильно сжимала кружку. – Молоденькие девушки редко сбегают в одиночку.
– Мы не уверены в том, что она просто сбежала. – сказал Роджерс. Молодец. Хороший детектив. Говорит уклончиво. – Ее могли заманить сюда или заставить приехать. На записи она была одна, но это не значит, что она и ехала  одна.
– Думаете, она уже… – проговорила Минна.
Воцарилось молчание. Кажется, само время замерло. Вибрация стихла, даже Сандра молчала. Несказанное слово повисло в воздухе. Мертва. Думаете, она мертва?
Новенькая задрожала.
– Мы ничего не исключаем, – сказал детектив, и я поняла, что это значит «да», – она больше не пользовалась своей картой. И телефоном тоже. У нее были аккаунты на «Фейсбуке», в «Твиттере» и прочих социальных сетях, но родители несколько месяцев назад велели ей удалить их. Так что оттуда информации тоже нет. Друзья девушки рассказали, что у нее были проблемы с ее бывшим молодым человеком…
– Может, она вернулась к нему? – предположила Минна и улыбнулась Дэнни. – Такое часто случается с бывшими.
Дэнни покраснел как помидор.
– Я понятия не имею. – Он нервно пригладил рубашку на животе.
Роджерс даже не улыбнулся.
– Не тот случай. Они с парнем не общались уже несколько месяцев. Он с родителями переехал в Остин в ноябре.
– А что все-таки с ней могло случиться? – Голос Кэролайн почти сорвался на визг.
И опять тишина. На этот раз ее нарушил Роджерс.
– Ее могут где-то прятать, ее могли похитить с целью выкупа. Или она может быть уже мертва. Но мы очень надеемся, что это не так.
Он взял фотографию у Дэнни, сложил ее и положил в карман.
– Простите, что вас потревожили. Вот моя визитка, и Дэнни вам тоже оставит свою.
Дэнни уже что-то писал ручкой на своей визитной карте.
– Я тебе оставлю мой номер, Мин, – сказал он, – надо будет пересечься как-нибудь.
Роджерс выглядел раздраженным.
– Если заметите что-то подозрительное, дайте знать.
– Если, гуляя по саду, мы споткнемся о труп? – усмехнулась Минна, но никто не засмеялся.
Только Кэролайн проворчала:
– Минна, прошу тебя… – И потерла виски.
– Хоть что-то подозрительное, – повторил Роджерс.
Полицейские ушли, и женщины остались в оранжерее среди мертвых и гниющих растений.
Я думала, что Сандра опять скажет какую-нибудь глупость, но она только пробормотала: «Ой, плохи дела…» Я почувствовала, как она расползается по стенам, заползая в самые дальние и темные углы за плинтусами – она всегда так делала, когда у нее было плохое настроение.
Новенькую до сих пор била мелкая дрожь.
– Вивиан, – прошептала я, – это ты?
Но она не издала ни звука.

Энни Хейс начали искать через два дня после того, как ее родители обнаружили пропажу. Я услышала об этом, как и о многом другом, от Дика Харта, который доставлял на наши фермы молоко. Та зима была суровой – земля только-только начала оттаивать, на реках, до сих пор покрытых льдом, стали появляться первые трещинки. Почва была очень сырой, ветер нещадно трепал кроны деревьев. Иногда по утрам, когда на улице завывал ветер и газ трепыхался на плите под чайником, я даже скучала по Эду. Я потягивала кофе через кусочек сахара, чтобы хоть немного его подсластить. В мире бушевала война. А мы дома чувствовали ее так: холодное одинокое утро и песчинки сахара между зубами.
Дик Харт обычно ездил на фургоне с эмблемой своей фермы и изображением коровы, но этой зимой он передвигался на старых санях, запряженных парой лошадей. Я помню, как однажды утром он рассказал мне про Энни Хейс и поисковую операцию. И еще пожаловался, что снег стал такой мягкий и мокрый, что ему едва ли не пришлось развернуться и ехать обратно. Лошади стояли во дворе и выпускали в морозный воздух клубы пара из ноздрей. И я подумала, как же Энни сейчас холодно, где бы она ни была.
Все должны были собраться возле церкви в Коралл-Ривер, и я прошагала для этого сбора около шести километров. Небо висело низко и было затянуто темными облаками, как будто хмурилось.
Я прекрасно это помню.
Не могу припомнить, что нам говорили, какие инструкции давали, как разделяли районы поиска. Я не видела Томаса в числе добровольцев. Странно, ведь он был там. И я должна была его заметить – среди нас было мало мужчин, многие были на войне. Не знаю, сколько времени мы бродили по полям. Начался дождь. Из-под снега показались островки грязи. Я очень замерзла, и у меня болело горло оттого, что я громко выкрикивала имя Энни.
И я подумала тогда: как это должно быть ужасно – потерять ребенка.
Я заметила какое-то движение у кромки леса и отстала от группы. Мне казалось, что там сидит пропавшая малышка, плачет и прячется в тени. Дождь уже лил вовсю. Я с трудом могла разглядеть что-то среди мокрых веток. Пальцы совсем закоченели.
Я зашла в лес, и моя нога тут же провалилась сквозь серый лед в какую-то ямку – наверное, это была норка какого-то зверя. Я упала, приземлившись на ладони и колени. Резкая вспышка боли – все, я точно сломала или вывихнула лодыжку! Я поняла, что шла за каким-то животным – оленем или лисой. Девочки в лесу нет. А если и была, то она долго бы не протянула.
Я попыталась встать, как вдруг чья-то сильная рука помогла мне подняться.
– Как вы? В порядке?
Очки в подтеках от дождя, давно не стриженная борода, запах мокрой шерсти и табака, красивый прямой нос с висящей на нем капелькой.
Таким Томас предстал передо мной в первый раз.
Потом он говорил, что приметил меня еще раньше, в толпе, но я ему не поверила. Я так часто прокручивала этот момент в голове, что могу сказать наверняка – что из этого правда, а что мы уже потом напридумывали. Но разве это важно? Мы сами создаем свою реальность, перекраивая ее по-своему.
Томас предложил довезти меня до дома. Я попыталась отказаться, но он настаивал: «Вы не сможете дойти с такой ногой». И я согласилась: «Если вас не затруднит, конечно». Он называл меня мисс Ланделл, хотя это была моя фамилия уже в замужестве. Я не стала его поправлять.
Он закинул мою руку себе на плечо, обхватил за талию, и так мы перешли через поле под проливным дождем. Было такое чувство, как будто мы были совсем одни в мире под этим стеклянным куполом неба.
У Томаса был «седан», который в моих глазах выглядел роскошно, несмотря на то, что в некоторых местах он был поеден ржавчиной и завелся не с первой попытки. У нас с Эдом вообще не было машины.
Томас сказал, что он был профессором в университете святого Фомы Аквинского, преподавал античную литературу. Я задала ему несколько вопросов, но он не ответил. Я решила, что он игнорирует меня, но Томас извинился и сказал, что он глухой на правое ухо. Слух он потерял еще в детстве, когда старший брат ткнул его ручкой в ухо, чтобы посмотреть, как далеко она пролезет.
После того, как он рассказал мне про ручку и почему он не на войне, Томас несколько раз поворачивался ко мне левым ухом, чтобы расслышать, куда дальше ехать. И все равно мы пару раз повернули не туда. Именно тогда, в машине, я полюбила его.
Думаете, это невозможно? Думаете, я придумала красивую историю, чтобы оправдать себя? Наверное, это так. Но такие чудеса случаются каждый день – хотя, может, и не с нами, а с кем-то другим.
Взять, к примеру, маленькую Энни Хейс. Через два дня после начала поисков ее нашли в подвале, где ее прятал Ричард Келли – восьмилетний сын местного аптекаря. Он носил ей каштаны и молоко из кухни каждый день. Они хотели вместе убежать. За месяц до этого он бесплатно дал ей мороженое в отцовском магазине, и девочка решила, что это любовь.
Детям устроили хорошую взбучку. Но в конце концов Энни вышла замуж именно за сына аптекаря. И в пятьдесят втором году (на тот момент мы с Томасом не разговаривали уже десять лет) я перед церковью приветствовала новобрачную миссис Энни Келли, бросала рис и смотрела, как белые крупинки подлетают в синее небо.

Сандра

Память – как густая грязь. Она медленно поднимается и обволакивает тебя так, что ты не можешь пошевелиться.
Можешь брыкаться и скрежетать зубами сколько угодно – все равно не выберешься.
Она тянет вниз.
В Джорджии грязь была черной и вязкой как нефть.
Глубже.
Помню, как отец чистит ботинки над обувной коробкой, которая досталась ему от его отца. Деда я видела только один раз в жизни. У него подбородки были, как жирные колбасы. Мать кричит на отца за то, что он успел натаскать грязи в дом и наследить на полу.
Еще глубже.
Зулима, домработница моей подруги, Сисси, натирает мне руки какой-то грязью от волдырей и велит никому об этом не говорить.
Потоп в восемьдесят седьмом. Он превратил газон в реку и принес ту несчастную черепаху к моему крыльцу.
Все глубже и глубже…

Трентон крадучись зашел в оранжерею – надо быть осторожнее, ведь, когда он пару минут назад туда заглядывал, копы все еще были там. Кэролайн ушла, наверное, за новой порцией спиртного. Минна до сих пор стояла там, опершись на пыльную полку. Ее глаза были закрыты. Через разбитый потолок доносилось птичье чириканье, солнечные лучи разрезали воздух как ножи.
– Что им было надо? – спросил Трентон, стараясь, чтобы его голос звучал как можно безразличнее.
– Какая-то девушка пропала, – ответила Минна, не открывая глаз, – в Бостоне.
Трентон заволновался. Его лицо стало пепельно-серым.
– В Бостоне? А здесь  они тогда что делают?
– Без понятия, – Минна выпрямилась, – кстати, ты помнишь Дэнни Топорники? Тоди?
Трентон не ответил.
– А, ладно, забудь. Ты был еще маленьким.
– При чем тут Дэнни? – спросил Трентон.
– Да так, ни при чем. Он стал копом, мы сейчас с ним разговаривали, – Минна поковыряла большим пальцем в зубах, – мне он всегда нравился.
– Не надо, – сказал Трентон, сунул руки в карманы и зашагал к двери.
– Что, прости?
– Просто не надо, – вдруг он остановился и повернулся к сестре, – подожди-ка, он коп?
– Да, а что? – теперь была очередь Минны корчить из себя недовольную.
– Тот человек… Ну, которого застрелили в доме…
Минна снова закатила глаза.
– Это просто история, Трентон, может даже это неправда. Я ведь не знаю…
– Ну, ты просто спроси, ладно? Просто узнай, когда это произошло и кого убили. Мне просто… любопытно. Узнай, пожалуйста. Для меня.
Минна вздохнула.
– Хорошо. Я спрошу. Но это было очень и очень давно. Он может и не знать.
– Он ее видел, – благоговейно прошептала Элис, – я же говорила. Он видел  ее!
– Но он-то думает, что это была я, – возразила я. И засмеялась. Давно я так не веселилась!

Мартин уже отбросил коньки или нет?
Интересно, он до сих пор вертит часы на руке, когда психует, натягивает ли он носки до самых коленей, и звучит ли его смех по-прежнему?
Интересно, сохранил ли он мои письма. Наверное, сжег или разорвал. Он знает, что я могла бы сделать, если бы у меня была возможность. Он кормил меня одним враньем, фаршировал меня им, как праздничного гуся.
Интересно, он до сих пор покупает продукты в «Гристидес», и существует ли магазин до сих пор?
Я встретилась с Мартином в арбузах. Это не выражение, которое означает что-то неприличное и пошлое. Так на самом деле было. Я вообще любила прогуливаться по продуктовым магазинам, даже когда у меня не было ни цента за душой.
Мне просто нравилось, как были выложены овощи на прилавки, прямо как цацки в ювелирке: капуста, уложенная аккуратными пирамидками, соседствует с красными блестящими перчиками, ровными, как на подбор, огурцами и салатом-латуком, и все это время от времени сбрызгивается водой. В жаркие дни я заходила в магазин, наклонялась над прилавком с салатом и вдыхала его свежий запах. А вода брызгала мне на лицо и шею. И я представляла себя капустой на прилавке или цветком в оранжерее – все о тебе заботятся, а тебе ничего делать не надо.
Может, поэтому Кэролайн так любила возиться в оранжерее, может, она тоже представляла себя цветком. Или капустой.
Я видела Мартина всего пару раз. Его лицо трудно было не запомнить – широкое и плоское, глаза круглые как леденцы, как будто лицо ребенка, которого быстро растянули до состояния взрослого человека. Ростом он был почти два метра и здоровый, как бульдозер. Вот что я всегда любила в мужиках – напористость: если тебе нравится баба, подходи и начинай действовать!
В июле стояла жуткая жара, и я зашла в магазин, чтобы освежиться, посовать нос в холодильники, купить тоник и, может быть, мороженое. На прилавке в самом центре торгового зала высилась гора арбузов. Даже не гора, а пирамида, почти до потолка. Несколько арбузов были уже разрезаны. Они выставили свою сочную мякоть напоказ и как бы говорили: «Давай, попробуй меня!»
Арбузы – это воспоминание о матери. Она покупала самый большой, разрезала на пикнике во дворе церкви и раздавала детям. Они расхватывали его за секунды, а потом бегали, плевались семечками и смотрели, как птицы их хватают с земли. А еще это чувство, когда первый раз кусаешь сочную красную дольку, и сок стекает по руке до самого локтя…
Июльская жара доконала меня. Я подумала, как давно не ела арбуз и чуть не расплакалась – очень  давно.
И я стала выбирать из этой кучи хороший арбуз, как моя мама делала – осматривая и простукивая каждый. Так я курсировала вокруг этой полосатой пирамиды и не заметила, как подошел Мартин. И как только я собиралась взять наиболее привлекательный арбуз, как на него легли руки Мартина.
– Этот мой, – сказала я, не убирая рук с сочной ягоды.
– Я так не думаю, – сказал он. Мартин тоже рук не убрал, так что мы стояли и сжимали один и тот же арбуз.
– Дамам принято уступать, – настаивала я.
Мартин засмеялся. У меня была слабость к красивым зубам, а у него как раз были такие.
– Я думаю, это старомодно, – заметил он.
– Ну, значит, я старомодная!
– А так не скажешь, – его глаза улыбались, – у меня идея!
– Какая?
– Может, съедим его вместе? Напополам?
И мы так и сделали. Поехали ко мне и уговорили весь чертов арбуз и бутылочку «Гленливета», которую он купил по дороге. Так весело я давно не проводила время. И да, я была польщена: Мартин работал в городском совете Буффало, а еще у него был свой бизнес по продаже медицинского оборудования. Это был не какой-то там второсортный придурок из бара, которые обычно ко мне липли.
Та ночь была просто великолепной. С уверенностью могу сказать – одна из лучших в моей жизни. Я притворилась, что не заметила обручального кольца у него на пальце.

Часть V
Спальня

Элис

– А она времени зря не теряет! Быстрее было бы только, если б она споткнулась и упала на его…
– Сандра, пожалуйста! Не сегодня.
Я пытаюсь игнорировать ее голос. И то, что происходит в Желтой комнате, но стоны и хрипы, доносящиеся оттуда, а также скрип кровати для меня как спазмы в голове.
Нет никакого смысла отрицать очевидное – Минна сейчас в постели с гробовщиком в Желтой комнате.
В комнате пахло гнилью и чем-то сладким. У меня этот запах вызывал приступы тошноты. Я вспомнила, как Эд пыхтел, вцепившись в спинку кровати. Он зажмуривал глаза от напряжения, по его лицу катились бусинки пота. Тук-тук-тук. Так сильно и настойчиво. Как будто он мог таким образом выбить из своей жизни все проблемы.
Эд закрывал глаза и видел железную дорогу. Я тоже научилась переключаться. Может, поэтому я так легко привыкла к новому телу – потому, что научилась быстро избавляться от старого.
– Знаешь, в чем ее проблема? Это нимфомания. Болезнь такая. Зависимость от секса.
Сандра считала себя психологом-специалистом, потому что какое-то время работала в клинике доктора Риверса, пока ее не уволили за кражу таблеток. Она помнила названия около двухсот фобий, о чем она любила мне напоминать, включая «филателофобию» – боязнь неровных марок. Это одна из причин, почему я считаю, что психология не лучше френологии или алхимии.
Но в случае Минны Сандра, скорее всего, права.
Этот мужчина пробыл в доме меньше двадцати минут до того момента, как она стянула с него штаны и он залез на нее, как собака. Он даже внешне был похож собаку: его бледная рябая спина напомнила мне о стриженных борзых.
Минна закрыла глаза. Могу с уверенностью сказать – это для того, чтобы не смотреть на него. Я тоже не смотрела на Эда. Гробовщик что-то говорил, бормотал, вскрикивал. Невозможно было отвлечься, хотя это было отвратительно.
Я пыталась сосредоточиться на проводке за радиатором. Всего одна маленькая искра… совсем немного…
– Я недооценивала девчонку, – заговорила Сандра, – впечатляет, впечатляет! Нет, ты только подумай – перейти от разговора про погребальные урны к сексу за тридцать минут или даже меньше! За это время можно было эпизод сериала посмотреть!
Дэнни не отвечал на звонки Минны вот уже два дня. Она постоянно носила с собой телефон и проверяла входящие. Сегодня ей улыбнулась удача.
«Вы действительно пришли, чтобы поговорить про урны? Вам не кажется, что это как-то грустно и мрачно? Я бы никогда не смогла работать по вашей специальности. Я считаю, что жизнь создана для удовольствий – и многие со мной согласны. Я люблю развлекаться. А вы любите, Крис?»
А теперь Минна молчит – удивительно, но это так. Ее взгляд ничего не выражает, на лице полное расслабление, как будто ей дали наконец-то поспать после долгого бодрствования. Кристофер Дебер из компании «Дебер и сыновья» делал свое дело, и я не могла смотреть на то, как его звериный зад поднимается и опускается под простынями.
Вдруг – порыв воздуха снаружи. Кухонная дверь распахнулась, и Эми вошла в дом.
– О нет, – прошептала я, – только не это.
– Ой-ой, проблемка, – отозвалась Сандра.
– Надо что-то сделать! – сказала я, глядя на то, как девочка поднимается по лестнице.
– Мамочка! – позвала Эми, но недостаточно громко, чтобы Минна ее услышала через хрюканье Криса.
– Это ужасно, – произнесла Сандра, но могу сказать точно – она так не думала.
Эми поднималась все выше. Крис уже бормотал «О да! Вот так! Вот так!», а Эми все приближалась к Желтой комнате. Я лихорадочно пыталась придумать способ поставить ей подножку, задержать ее. Мне хотелось закричать во весь голос: «Уходи! Уходи отсюда!»
– Ма-мо-чка! – нараспев проговорила Эми. Ее все еще не слышно! Она уже наверху лестницы… Еще две ступеньки, еще одна минута. Крис поднимался и опускался, поднимался и опускался.
И вдруг – чудо! Эми оступилась! Она споткнулась о последнюю ступеньку и растянулась на полу, ударившись локтем. И начала плакать.
Минна резко распахнула глаза. Она быстро скинула с себя Криса – он слетел с узкой кровати с гулким стуком.
– Что за?!
– Заткнись! – прошипела она.
– Блин, я уже почти…
– Заткнись, кому сказала! – быстро сказала Минна низким голосом. Она смотрела не на Криса, а на дверь, которая уже чуть-чуть приоткрылась. – Под кровать, живо!
На полу в коридоре сидела Эми и хныкала.
– Мамочка, – плакала она.
У меня возникло непреодолимое желание просочиться сквозь половицы и обнять ее.
– Что?! – Крис вскочил на ноги, прикрывая причинное место руками. Его тело было бледным и рябым, на груди блестели капельки пота. – Я не буду…
Минна уничтожающе посмотрела на него.
– Ты немедленно залезаешь под кровать, – спокойно сказала она, – и оттуда не доносится ни звука: ты ничего не говоришь, не кашляешь, и даже, мать твою, не дышишь. Все ясно?
– Вот черт! – пробормотал он. Но сделал так, как сказала Минна. Для этого ему пришлось убрать руки – я не хотела видеть, что под ними скрывалось, но выбора не было: между ног у него висело жалкое существо, похожее на носок, которое определяет поведение большинства мужчин всю их жизнь. Крис лег на пол и как червяк заполз под кровать, размазывая пот по половицам. Он щекотал нас короткими волосками, которые росли у него на груди. Сердце у него отрывисто и часто колотилось, отдаваясь в половицах, напоминая мне сердцебиение других людей – пыхтящего Эда и сосущей грудь Мэгги. И Томаса, просто сидящего рядом. Сандры, которая лежала нагой на кровати. Маленький бурый паучок полз по ее щеке, подбородку, открытому рту и исчез в темноте ее горла.
В эту минуту я ненавидела Минну всей душой.
– Я здесь, солнышко. – Минна спустила одеяло до самого пола, закрывая Криса от посторонних глаз. Она натянула простыню до самого подбородка и собрала волосы рукой.
Эми зашла в спальню, шмыгая носом. Она замерла, когда увидела мать в кровати.
– Что ты делаешь? – Эми наморщила носик. Интересно, она тоже чувствовала этот запах греха?
– У меня разболелась голова, зайчик, – сказала Минна и тяжело вздохнула, – я решила прилечь.
– Я тоже хочу спать. – Эми зашагала к кровати.
Минна остановила ее одной рукой, второй она прижимала к подбородку простыню.
– Не подходи! – слишком резко сказала она. А потом добавила: – Я могу болеть, не хочу тебя заразить.
Тут в комнату следом за Эми зашел Трентон. Он прислонился – нет, почти упал – на дверной косяк.
– Что с тобой? – спросил он у сестры.
Минна посмотрела на него с вызовом.
– Мигрень.
Она протянула свободную руку и аккуратно взяла Эми за подбородок:
– Принцесса моя, мне надо поговорить с дядей Трентоном, подожди внизу, ладно?
– Но я хочу спать, – настаивала девочка.
– Эми, пойдем, – Трентон положил руку на плечо Эми и увел ее от кровати, – я сейчас приду вниз. Подожди меня там, ладно?
Когда Эми ушла, Минна набросилась на брата:
– Какого черта ты тут делаешь?! Я думала, ты поехал за коробками!
– Я кошелек дома забыл, – пожал плечами парень, – пришлось ехать обратно от Оукбриджа и…
– Твою мать, Трентон! – взорвалась Минна. – Что с тобой не так?! Я же просто попросила тебя сделать одно простое дело…
– Что со мной  не так?! – завелся Трентон. – А с тобой ?! Это тебе  не надо быть такой сукой!
– Не смей называть меня так! – Если бы Минна не лежала голая на кровати, она точно вскочила бы и дала ему пощечину. Она отвернулась и лежала не шевелясь, пока не услышала шаги Трентона, который быстро уходил вниз по лестнице. Она слышала, как открылась и потом захлопнулась передняя дверь. Минна так и лежала, прижав простыню к подбородку, как будто оцепенела.
– Я могу вылезать? – раздался приглушенный голос Криса.
– Да, – коротко ответила Минна.
Крис выполз из-под кровати. На этот раз он даже не потрудился прикрыться, хотя бы руками. Его причинное место вернулось в свое нормальное состояние и теперь вяло висело между ног. Я опять сравнила его  с животным, которое насытилось и уползло в свою нору.
– Фух! – Крис тяжело присел на кровать. – Я и не знал, что у тебя есть ребенок. Вот это был бы номер! Ну что ж, все закончилось хоро…
– Убирайся, – Минна устало прикрыла глаза.
Крис вздрогнул.
– Эй, – мягко произнес он после долгой паузы. Он протянул руку и погладил ее по лицу. Минна не шелохнулась, даже глаза не открыла, – слушай, прости за все это. Я просто подумал, что ты не прочь развлечься… Ты сама так сказала. А потом мы просто…
– Пожалуйста, уходи, – проговорила Минна, – дверь на кухне должна быть открыта. Или можешь выйти через основную. Как хочешь.
Крис смотрел на нее еще пару секунд. Затем резко поднялся, нашел на полу свои трусы и стал яростно их натягивать.
– Бред какой-то! – Пока Крис одевался, он также ругался и что-то бормотал, как и в постели. – Идиотизм! Я просто пришел по делам… и не знал, что так… ты же сама этого хотела… Ты понимаешь, что это полный бред?!
Минна ничего не ответила.
Крис зашнуровал ботинки, затянул ремень и встал, внимательно смотря на нее. Наверняка она это чувствовала. Но ее глаза по-прежнему были закрыты.
– Бред! – В последний раз обронил он и рванул из комнаты вниз по лестнице, оставив свою маленькую черную папку с эскизами урн для праха на столике в коридоре. Я думала, он вспомнит о ней и вернется, но он так и ушел без папки.
Минна лежала так еще очень долго. Я помню, как ее отец так же сидел на кухне долгие часы после того, как Кэролайн забрала детей и уехала от него. Молоко в его кофе уже свернулось, а он все сидел.
– Пока, – прошептала Минна пустой комнате.
Затем откинула простыню, встала, пошла в ванную и включила душ.

Я хотела задержать Эми. Желала, чтобы она споткнулась. И она упала.
Сначала лампочка в подвале. Теперь Эми.
Я начинаю возвращаться к своему прежнему состоянию – возвращаюсь в живое человеческое тело.
Которое может трогать вещи, толкать их и разбивать.
Вот она, сила.
Я не всегда была такой беспомощной, как в последнее время. Когда я только умерла и очутилась в этом доме, то была как слепая и все еще могла какое-то время чувствовать свое тело – голову, руки, ноги… И я все еще могла влиять на окружающие меня предметы – случайно толкнуть вазу, стол или задеть кнопку на стиральной машине и включить ее. Киллиганы, которые заселились в дом после моей смерти, шутили, что в доме обитают призраки. «Я клянусь – однажды телевизор включился сам по себе!»
Люди, потерявшие конечности на войне, чувствуют себя примерно так же. Долгое время они ощущают их, как будто они до сих пор на месте. Эду взрывом оторвало мизинец, и он до конца своих дней говорил, что чувствует занозу в этом самом мизинце. Однажды я спустилась вниз среди ночи и увидела, как он, вдрызг пьяный, пытался маникюрными ножницами отрезать ноготь на несуществующем пальце. Это называется «синдром фантомной конечности».
Когда ты лишаешься всего тела, происходит то же самое, только в большем масштабе. Наверное, это можно назвать «синдром фантомного тела». Вы до сих пор его ощущаете, до сих пор привязаны к реальному миру и способны ненароком толкнуть локтем телевизор или удариться ногой о стул.
Но прошло какое-то время, и я научилась видеть на ощупь, слышать как летучие мыши, с помощью своеобразной эхолокации, чувствовать, где расположены стены, и моя привязанность к физической оболочке ослабела, как и способность влиять на предметы из материального мира.
Может, именно поэтому Трентон увидел ее, нашу девушку, Вивиан? Потому, что она умерла недавно и еще не разучилась быть живой?
Если дело в том, чтобы вспомнить свое старое тело во всех подробностях, то стоило попытаться. Вспомнить его потребности, голод, жажду, ощущение пространства, боль и удовольствия… Если это – путь на волю, то я должна попробовать!

Кровать в Желтой комнате похожа на ту, что мы купили для Мэгги, когда она выросла из колыбельки. Мы приобрели ее в магазине Вулворта. Кровать нам доставили грузчики с торжественно-скорбными лицами людей, несущих гроб на похоронах. Первые полгода, когда Мэгги переехала из колыбели в кровать, она просыпалась с громким криком. Я ложилась к ней в постель, и она постепенно успокаивалась и снова засыпала. А я все это время шептала дочери что-то убаюкивающее и обнимала, чтобы она чувствовала, что я рядом.
Я помню: ее сердце бешено колотится, и этот стук отдается в моей грудной клетке.
А еще помню ее тихие всхлипывания, пот, который просачивался через пижаму, и малиновый запах ее волос.
Я помню сковывающий меня ужас, когда я слышала пронзительный крик Мэгги среди ночи. Я так боялась, что не смогу вытащить ее из цепких лап страшного ночного кошмара. И даже когда она успокаивалась и мирно засыпала рядом со мной, я лежала и думала о том, насколько же она хрупкая – это маленькое чудо из плоти и крови, которое так легко сломать.
Я хотела защитить ее, снова спрятать в свое нутро, скинуть кожу, как змея, и обернуть Мэгги ею, чтобы она навеки была со мной, в безопасности. И снова стала моей тайной.
Но она росла, и наши тела все больше отдалялись друг от друга. Помнила ли она те ночи? Помнила, как я обнимала ее и тихо напевала колыбельные, зарывшись в ее волосы?
Наверное, нет. Скорее всего, эти воспоминания смешались с общей памятью о детстве и пропали в ней. Канули в темноту, такую же вязкую и глухую, как та, что окружала нас, когда мы засыпали в одной постели.
И я готова с этим смириться.
Но кто знает? Может за всеми жизненными событиями, обидами и расстояниями, где-то в ее душе сохранилась память о тех днях. И однажды она почувствовала, как мои руки нежно обвивают ее, и мой голос тихо повторяет: «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя…» Надеюсь, что ей от этого стало спокойнее и легче.
Мое тело восстанавливается.
Я помню: кулак Эда, вспышка боли, разноцветные круги перед глазами.
Я помню: укус комара на колене, я расчесываю его до крови.
Я помню: подбородок Томаса мягко коснулся моего, когда мы в первый раз поцеловались.

Сандра

Что Элис помнит о той черепахе?
Мы с ней никогда об этом не говорили. И о том, как мы с Мэгги столкнулись в один прекрасный день. Что ж, око за око – я уверена, у Элис есть тайны, которые она мне не расскажет. Если все ее секреты раскроются, то она будет как распотрошенная индейка на День Благодарения – неприглядная и без изюминки.
Пример: чемодан в стене спальни.
Забавно – я ничего бы не узнала, если бы Мартин в тот день не наехал на Джими Хендрикса.
Это был январь восемьдесят седьмого года. Мы с Мартином лежали на кровати, пили вино и смотрели на снегопад за окном. Хлопья снега падали беззвучно, образуя сугробы под окнами и дверью, укутывали поля в белое покрывало и погружали мир в тишину. Все это время, пока я жила на севере, я не уставала смотреть на снег.
Мы так лежали и пили уже долго и вроде как начали заводиться, как по телеку начали играть «Дорз», и Мартин просто так ляпнул: «Не понимаю, почему все так восторгаются Хендриксом. По мне Кригер не менее хорош…»
Мы начали препираться. Я встала, чтобы налить еще. Я была занята ссорой и тем, что называла Мартина идиотом, а поэтому споткнулась о край ковра и упала на пол.
Вместо того, чтобы мне помочь, он сказал: «Видишь, Сандра? Видишь, что ты с собой делаешь?» И посмотрел на меня с отвращением, как будто я была каким-то грязным бомжом, и он хотел отвернуться, но воспитание не позволяло.
Я выставила его на улицу без штанов. Вид голозадого Мартина, прыгающего по снегу босиком, все искупил.
А чемодан мне подвернулся под руку. Вернее, под ногу. Буквально. Возвращаясь в спальню, я со злости пнула по стене и поняла, что что-то было не так – вместо того, чтобы отскочить, моя нога вошла в стену дочти до колена, проделав в ней приличных размеров дырку. Внутри кое-что было: большая коробка, как я тогда решила.
Мне пришлось расковырять всю стену, чтобы достать то, что там лежало. Это был небольшой кожаный чемодан, покрытый слоем грязи. Я надеялась, что там лежит что-то суперское и безумно интересное типа черепа или украденных драгоценностей. Каково было мое разочарование, когда я нашла внутри чемодана только коричневый твидовый пиджак, один белый носок, значок университета святого Фомы Аквинского и длинную розовую ленту – такие девочкам вплетают в косы.
Сто процентов, Элис никогда не скажет, зачем она спрятала этот чемодан в стене и когда. Конечно, у меня есть пара догадок. Но я и не настаиваю, чтобы она говорила. Когда вы и так целыми днями вместе летаете, сталкиваясь задницами, нужно же хоть где-то иметь личную территорию.
Три месяца этот чемодан простоял у меня в спальне, прямо напротив дыры в стене, которую я потом замазала штукатуркой. Я не пыталась вернуть его владельцу – я не знала, кому возвращать. Я знала, что это сделали не Киллиганы. Достаточно было посмотреть на аккуратные персиковые обои, и станет понятно – миссис Киллиган не стала бы хранить у себя в стене чемодан со всяким барахлом. Я смутно помнила, что в этом доме раньше жила старушка с дочерью – ну и что с того? «Ваши дела – это ваши дела» – вот мой девиз по жизни. Ну, или, по крайней, мере был , пока все не начали улаживать свои дела в моем  доме.
Все изменилось после того дождя. В мае небеса разверзлись на несколько недель, и на нас пролились тонны воды. Листья прибивало к окнам, дождевые потоки прокладывали русла в грязи и гнали воду из ближайшего ручья прямо к моему крыльцу. Несколько дней в подвале прибывала вода. В этой мути плавали банки с краской и утонувшие лягушки брюшком кверху.
В воскресной школе мне рассказывали про Всемирный Потоп, и я уже подумала – а не он ли это? Но погода наконец-то наладилась. Небо стало ясным и ярко-голубым как цветы колокольчиков, а солнце повисло высоко и довольно нежилось в тучах, как кошка на мягкой подстилке.
Из-за дождей много всякой гадости навсплывало: на газоне были кучи всякого мусора, на пляже валялись дохлые рыбины. В потоках грязи застряли чьи-то ботинки, стиральные доски, куклы без глаз, старые носки, варежки, бутылки из-под кока-колы и старые шляпы, пахнущие плесенью.
К переднему крыльцу прибило черепаху – рот у нее был широко открыт, как будто она звала на помощь. Она не моргала. Странная черепаха – с каким-то… человеческим печальным лицом. Огромная, как супница. На темном пятнистом панцире была надпись красной краской. Судя по кривым буквам, ее писал ребенок, тщательно выводя каждое слово: «Вернуть Мэгги Ланделл».
Я же говорю: все тайное становится явным.

Трентон

В этот раз Трентон не курил травку и лежал очень-очень тихо. Он пытался дышать еле слышно, от этого напряжения болели легкие. Он открыл окно, но наполовину прикрыл жалюзи – Трентон пытался воссоздать такой же свет, как был тогда в оранжерее.
Он хотел снова ее увидеть. И в то же время боялся этой встречи.
– Эй, – прошептал он.
Трентону показалось, что он услышал тихий смешок или эхо смешка. Он все еще слышал голоса – тихие, но вполне различимые, как шаги, которые можно расслышать, только если остановиться и прислушаться.
Это была она?
Урна для праха отца будет готова через шесть дней, и Трентон не хотел быть живым к этому моменту. Но с появлением призрака все изменилось. Он не мог – и не хотел – убивать себя, пока не узнает, кто она такая.
Он лежал, слушая, как где-то жужжат мухи, наблюдая за семенами хлопчатника, которые влетали в окно и кружились в солнечных лучах. Трентон ужасно устал, а еще у него было дикое похмелье после дурацкой вечеринки у Кэти.
Не надо было туда ходить. Трентон думал, что будет как на школьных тусовках – все друг друга знают, а он как всегда чувствует себя не в своей тарелке. Но там была просто толпа незнакомых друг с другом людей, которые курсировали по кухне и подвалу. Ему было интересно, где вообще Кэти их откопала – они выглядели как беженцы или бедняки, которые выполняли самую черную работу за пару долларов, если эти личности вообще где-то работали. Трентону показалось, что он узнал в одном из парней мальчика на побегушках из мясной лавки. Кажется, даже сама Кэти не всех знала. Она несколько раз случайно назвала одну девушку другим именем – Меган вместо Мелиссы. Когда Трентон спросил, откуда она всех их знает, Кэти уклончиво ответила, что любит, когда вокруг много народа. Едва ли это можно было считать ответом на его вопрос.
Они с Кэти вышли на крыльцо и сели так близко, что их ноги плотно прижались друг к другу – от бедра до колена. Ее поразили знания Трентона, когда он с легкостью показал ей несколько созвездий на ночном небе – спасибо астрономии, которую он выбрал дополнительным предметом в школе, чтобы легко заработать пятерку в аттестат. А потом они вместе наблюдали за светлячками.
– Я всегда представляла, что светлячки – это феи, – сказала Кэти, – я думала, что я тоже фея, на которую наложили проклятие, и теперь я должна жить в человеческом обличье. Но когда-нибудь я вернусь назад.
Она повернулась к Трентону. Ее дыхание было сладковатым и пахло малиновой водкой.
– А ты? Ты когда-нибудь думал, что был кем-то другим?
И он ответил искренне:
– Я все время об этом думаю.
Но тут пришел Маркус с бутылкой. Маркус. Дурацкое, мерзкое имя. Прямо как он сам – козлиная бородка, тонкая и противная, как крысиный хвост, грязные джинсы, татуировка на тыльной стороне ладони (девушка в бикини, которая обвилась вокруг его указательного пальца, как вокруг стриптизерского шеста). На вид ему не больше двадцати пяти.
А Трентон ведь почти ее поцеловал!
Он уже начал дремать, как вдруг ощутил какое-то движение в воздухе. У него сперло дыхание, и Трентон почувствовал себя так, как будто снова очнулся в больнице после аварии – он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не мог даже кричать, потому что из горла торчали широкие пластиковые трубки.
Трентон не открывал глаза, потому что боялся увидеть подтверждение своих догадок. А еще он мог ее испугать. Его сердце бешено колотилось, и вдруг он понял, что хочет, чтобы все это было реальным. Чтобы она была реальной. Это означало бы, что он не сумасшедший.
Он почувствовал, как она присела на кровать. Матрас под ней не прогнулся, кровать не заскрипела, но он знал, что она совсем рядом – на него как будто повеяло легким ветерком. Трентон не определился – открывать ему глаза или нет.
«Не уходи, не уходи!» – лихорадочно думал он. Но ему было очень страшно, даже пальцы онемели.
Может, она пришла, чтобы забрать его с собой? В памяти снова всплыл период после аварии – в больнице по ночам к нему как будто прикасались чьи-то легкие полупрозрачные руки.
– Ты спишь? – прошелестел ее голос как ветер в кроне дерева.
– Нет, – ответил Трентон и заставил себя открыть глаза.
Он старался не закричать. Или, может, хотел закричать, но просто не мог. Желание было очень сильным, оно сдавливало ему грудь и горло, но он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и не издал ни звука.
Однажды в седьмом классе Трентон играл в баскетбол с жуткой головной болью. Он стоял, пошатываясь, и видел странные черные дыры в груди у других мальчиков, те же дыры были в полу, на потолке и просто в воздухе – огромные темные водовороты. Трентон пропустил штрафной перед тем, как его стошнило прямо посреди спортзала. Ничего хуже он в жизни не видел.
А теперь он видел эти дыры в ней: она была вроде бы и рядом с ним, а вроде бы и где-то еще – такая иллюзия создавалась за счет этих странных черных пятен, которые двигались, крутились и поглощали то часть ее щеки, то плеча, то локтя, то груди, то ноги. Чем больше Трентон на нее смотрел, тем хуже ему становилось, снова начала накатывать тошнота и головокружение. И еще чувство какой-то странной дезориентации в пространстве, как будто он долго смотрел на солнце, а потом резко зашел в темную комнату, пытаясь различить знакомые очертания мебели и прочих предметов.
– Кто ты? – спросила она.
– Я – Трентон, – ответил он, – я тут живу.
Когда Трентон перестал смотреть на нее в упор, ему значительно полегчало. Он прислонился к спинке кровати, приподнявшись на локтях, и смотрел на стену, на которую в детстве вешал плакаты, – на ней до сих пор остались выцветший контур и маленькие дырочки от булавок. Периферическое зрение помогало видеть девушку более четкой.
– А ты кто? – спросил Трентон, хотя он, кажется, догадывался.
– Я теперь никто, да? – прошептала она. – Другие говорят мне, что я умерла. Они говорят, что мне надо смириться с этим.
– Другие? – у Трентона пересохло в горле.
– Они всегда ругаются, – просто сказала девушка.
Воцарилось молчание. Трентон ожидал, что она его попросит отомстить за ее смерть или что-то типа того. Не поэтому ли души остаются в мире живых? Но она ничего такого не сказала. Поверит ли ему кто-нибудь? Вряд ли. Он и сам себе не до конца верил. Может, это действительно глюки? Может, он и правда съехал с катушек?
А может, он все-таки погиб в той аварии, и все эти восемь месяцев были всего лишь странным сном, а он все это время был мертв и только сейчас начал это понимать? Был какой-то фильм об этом…
– Как тебя зовут? – спросил Трентон.
– Разве это важно? – сказала она. – Почему я здесь? Что это за место?
Ее голос дрогнул, и она заплакала. Черные дыры увеличились в диаметре и стали еще темнее, и Трентон поспешно отвел взгляд.
– Я скучаю по маме… – проговорила девушка.
И снова на Трентона нахлынула жуткая тоска. Он хотел протянуть руку и положить ее девушке на плечо, но он знал, что его рука просто пройдет через нее. А такого зрелища он точно не выдержит – его тут же стошнит.
– Тебя убили. – Он нервно сглотнул. Господи! Оказывается, как же тяжело сообщать о чьей-то смерти. Трентон даже посочувствовал той медсестре, которая рассказала матери о том, что Ричард умер. Хотя она и была той еще стервой. – Тебя убили. Много лет назад. Застрелили в этом доме…
– Это она, – перебила девушка, – одна из них. Сандра. Ее  застрелили. Какой-то мужчина украл у нее письмо… – Она замерцала, и Трентон подумал, что она сейчас исчезнет, но нет, девушка осталась на месте. – Те, другие, меня недолюбливают…
Трентон закрыл глаза и открыл их снова через некоторое время. Голоса, которые он слышал, – они были разными и, скорее всего, принадлежали другим.  Призракам. Одну из них убили в этом доме, в его  доме! Но ведь были еще  привидения…
Безумие какое-то! Он ведь раньше не верил в потусторонний мир, ну, по крайней мере, до аварии.
И снова эта мысль вернулась к Трентону: может, он и сам умер? И хотя это было то, чего он все это время хотел, ему стало не по себе.
– Ты что-нибудь помнишь? – спросил он.
Снова тишина. Трентон поежился – по его шее прошел легкий ветерок. Он подумал, что подуло из окна, но потом увидел, что девушка переместилась – значит, это она его случайно задела.
– Я помню Иду, – начала призрачная девушка, – она жила по соседству. У нее что-то было с костями. Они все росли криво. Она хотела, чтобы я играла с ней в карты, но я отказывалась… Я плохой человек, да? – Трентон не успел ответить. – А еще помню церковь, мы жили недалеко от нее. Колокола сильно раздражали маму. А мне они нравились. Особенно на Рождество…
Девушка замолчала.
– Я имею в виду, ты помнишь, что с тобой случилось? – быстро сказал Трентон, чтобы она снова не расплакалась. Надо было что-то сказать, потому что он сам уже был готов заплакать.
Вдруг он вспомнил слова Минны о копах – они искали пропавшую девушку. По телу Трентона пробежали мурашки. Это она! Это точно она!
Девушка несмело начала:
– Я помню… машину. Шел дождь. И я… я закричала…
Вдруг она замолчала. Трентон ощутил, как она напряглась.
– Кто-то идет!
– Подожди! – крикнул Трентон, но было уже поздно.
В комнате громко хлопнуло окно. Перед глазами Трентна промелькнуло большое красное пятно. Он закричал. Девушка исчезла. Просто испарилась, как мираж, если подойти к нему очень близко. Еще секунду в воздухе висело размытое пятно, но и оно пропало.
Это была Кэти. На голове у нее была шапочка, слишком жаркая для такой погоды. Рукой она цеплялась за подоконник, лицо девушки было красным от напряжения.
– Какого черта? – Трентон подбежал к ней и схватил ее за куртку. Это была его куртка, он оставил ее вчера у Кэти дома. Он был очень зол и даже не обратил внимание на тот факт, что она каким-то чудом притащила огромную ржавую лестницу из оранжереи к его окну.
– Может, поможешь? – пропыхтела девушка.
Он стал ее затаскивать, и наконец она смогла закинуть ногу на подоконник. Затем Кэти, извиваясь, перелезла через него и плюхнулась на колени на пол в комнате Трентона. Он хотел спросить, не ушиблась ли она, но не стал.
– Какого черта ты тут делаешь? – Трентон отступил от нее, чтобы между ними было по крайней мере три метра.
Кэти так и сидела на коленях, поправляя шапку, которая была ей явно велика. Из-под нее выбивались волосы, явно немытые. Трентон не хотел думать, что она милая, несмотря ни на что, но все-таки думал.
Девушка расстегнула куртку.
– А на что это похоже? – она сняла ее и бросила Трентону на кровать. – Возвращаю тебе твою вещь. Не благодари.
– Спасибо.
– Да не за что!
Она встала, поморщившись и опершись на колено. Под курткой была поношенная футболка с выцветшим рисунком радуги. Она так плотно обтягивала тело, что Трентон увидел очертания лямок бюстгальтера, когда Кэти отвернулась. В той же одежде она была вчера вечером. Интересно, она вообще спала? Трентон подумал о том парне, Маркусе, и его тупой татушке и представил, как рука парня скользит по бедру Кэти. Нет, лучше думать о чем-нибудь другом!
– Итак, это место твоего обитания? – сказала она, шагая по комнате. Трентону пришлось отступить еще больше и обойти ее.
– У нас дверь есть, если что, – намекнул он. Когда она оказывалась близко, Трентон чувствовал запах лимона, «Мальборо» и какой-то химии. Он чувствовал и ее саму  – тепло кожи, бег крови, пульс, движение легких, чьи клапаны бесконечно открывались и закрывались. Она была такой живой, что ему стало не по себе. Трентон вот уже долгое время не ощущал себя и вполовину таким живым.
– Люблю сама делать входы и выходы, а не пользоваться существующими, – легко обронила Кэти, но при этом даже не улыбнулась, – кроме того, у меня аллергия на родителей. Твои-то дома?
Трентон хотел поправить ее – слово «родители» было не в тему, ведь девушка знала, что у него умер отец. Но вместо этого он сказал:
– Сестра дома.
– У меня тоже. – Она прошлась по комнате, внимательно изучая стены, как будто пытаясь увидеть на них какие-то тайные знаки. Трентон вдруг заметил, что отец так и не убрал из угла комнаты наклейки с эмблемами спортивных команд. Он смутился, но Кэти ничего про них не сказала.
– А почему ты вчера ушел по-английски?
– Что?
– Ну, даже не попрощался.
– Я думал, ты была занята, – ляпнул Трентон.
Кэти наконец повернулась к нему. Ее глаза округлились от удивления.
– А, ты психанул из-за Маркуса!
– Ничего я не психанул! – Трентон скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть беззаботным, но понял, что это смотрится глупо, и опустил их. – Почему это я должен психовать? Мне абсолютно наплевать на то, что ты делаешь и чем занимаешься. Я ведь тебя едва знаю.
– Ну ладно, – вздохнула Кэти.
Она уселась на кровать в обуви, даже не спросив: а можно ли. Девушка подогнула колени и положила на них подбородок. Трентон заметил, что кровать прогнулась под ее весом. Интересно, видит ли их сейчас призрак? Ему вдруг стало неловко.
– Я подумала, что ты расстроился из-за того, что… – Кэти не стала договаривать.
– Из-за чего?
Девушка посмотрела на него из-под своей длинной челки.
– Ну, мне показалось, что вчера вечером ты хотел меня поцеловать.
Трентон хотел усмехнуться, но не смог – мышцы лица как будто свело судорогой. Он чувствовал, как из глубины горла на свет пробивается жалобный стон.
– Я бы не стала тебя останавливать, – прошептала Кэти так тихо, что Трентон подумал, что ослышался. Он не мог ничего сказать в ответ, только смотрел на нее.
А затем в коридоре раздались шаги. Кэти соскочила с кровати.
– Трентон? – послышался голос Минны. – Трентон, это я, открой.
Кэти упала на колени, собираясь залезть под кровать, но, увидев пыльный чемодан Трентона и его грязные носки, отшатнулась.
– Что ты делаешь?! – прошептал он и крикнул: – Секунду!
Девушка вскочила с пола и рванул дверцу шкафа. Там был только строгий костюм и рубашка – их Трентон привез для панихиды. Кэти залезла в шкаф, приложила палец к губам и осторожно закрыла дверцу изнутри. Тихо брякнули металлические вешалки.
– Трентон, – снова позвала Минна, – ты откроешь или как?
Трентон направился к двери, чувствуя странное возбуждение и прилив адреналина – в его шкафу прячется красивая девушка. В Андовере девчонки иногда пробирались в комнаты к парням, но не к нему.
– Что такое? – просил он, открывая дверь и надеясь, что его лицо не очень красное.
На Минне была толстовка с капюшоном, затянутым вокруг лица. В ней она выглядела еще стройнее.
– Слушай, извини за то, что накричала на тебя, – произнесла она, смотря ему в глаза.
– Ладно, проехали, – проговорил Трентон. Ему больше нравилось, когда Минна вела себя как сука, потому что в противном случае он вспоминал о том, что когда-то у них были хорошие отношения с сестрой. – Что-то еще?
– Я спросила Дэнни, ну, того копа, помнишь, о женщине, которая здесь погибла. Вот, – Минна протянула ему согнутый вдвое лист бумаги, – он прислал мне информацию о ней. Так что, если вы еще увидитесь, скажи ему «спасибо».
Трентон развернул листок. Это было распечатанное электронное письмо, заголовок которого гласил: «САНДРА УИЛКИНСОН». Колени Трентона задрожали. Сандра! Девушка-призрак говорила что-то о Сандре и украденном письме.
Значит, это все-таки не глюки. Уж это-то он не мог придумать сам!
«Сандра Уилкинсон, сорок один год, найдена убитой в своем доме. Ее обнаружил Джо Коннели, кровельщик. Одиночный выстрел в лицо, выбиты два зуба. На оружии никаких отпечатков, кроме ее собственных, но дверь была открыта изнутри, также были обнаружены следы присутствия другого лица. Следствие не вынесло окончательного заключения».
И ниже:
«Это то, что тебе было нужно? Надеюсь, скоро увидимся. Дэнни».
– Ну что, доволен? – спросила Минна.
У Трентона тряслись руки. Он свернул листок и хотел засунуть его к себе в карман. Но там уже лежала какая-то свернутая бумажка, и он вспомнил, что до сих пор не вытащил из брюк прощальную записку.
– А та пропавшая девушка? Они ее нашли?
Минна уже развернулась, чтобы уйти.
– Нет, не нашли. Наверное, ее уже порубили на мелкие кусочки и закопали где-нибудь.
– Это отвратительно! – почти выкрикнул Трентон.
Минна пожала плечами:
– Ну извини, – хотя, конечно, она не чувствовала себя виноватой, – ты сам спросил.
Трентон запер за ней дверь. Сердце быстро колотилось. Он вспомнил, как однажды они завели котенка, он пропал и через неделю его нашли насмерть замерзшим на дне старого колодца.
Дверца шкафа заскрипела, и из него вылезла Кэти.
– Тут пахнет, как у моей бабушки в ванной, – она отряхнула свои джинсы.
– Ты можешь идти, – сказал Трентон. Он очень устал и, кроме того, был уверен, что она тогда просто прикололась над ним. «Я бы не стала тебя останавливать» не то же самое, что «я хотела этого». Может, она для того и пришла, чтобы поиздеваться над ним.
– А я не хочу, – сказала она и подошла поближе, как показалось Трентону, чтобы еще что-то сказать, но Кэти вместо этого резко выхватила листок у него из рук и прочитала текст на нем. – Круто! У вас в доме кого-то убили?
– Может быть, – Трентон отобрал у нее бумагу, – это до сих пор не доказано.
– Так всегда и бывает с хорошими преступлениями, – многозначительно произнесла она, как будто в этом разбиралась. Кэти больше понравилась Трентону вчера, когда они сидели вдвоем под огромным темным небом, под которым все казалось ничтожно маленьким. Сейчас она была какая-то… слишком реальная. – Эй, знаешь, что мы должны сделать? – Кэти не стала дожидаться его ответа. – Надо провести сеанс.
– Провести что? – переспросил Трентон, хотя прекрасно ее расслышал. Как же здорово было услышать от девушки слово «мы».
– Ну, сеанс. Взять доску, свечи и все такое. Мы вызовем ее призрак и спросим, кто это сделал!
Когда она сказала «призрак», Трентон услышал протяжное эхо в стенах дома, как вздох.
– Не думаю, что это хорошая идея…
– Идея отличная! Ну, давай же. – Кэти подвинулась еще ближе к нему. У нее были глаза цвета сорной травы, такие глубокие, что в них можно было упасть и еще долго лететь до дна. – Ну, пожааааалуйста! Только ты и я. Завтра вечером, лады?
Она сделала большие глаза, и хотя Трентон прекрасно знал, что это излюбленный трюк всех девчонок, когда они хотят добиться своего, но он ничего не мог с собой поделать – его неожиданно сильно потянуло к ней, и он очень захотел к ней прикоснуться.
Он отступил на шаг.
– Завтра я обещал посидеть с племяшкой. – Трентон был рад, что у него была такая замечательная отговорка. Но он все равно немного расстроился.
Кэти только пожала плечами.
– Ну и что? Она умеет хранить секреты?
Трентон почувствовал облегчение.
– Как все шестилетние. И она рано ложится спать.
Кэти улыбнулась.
– Значит, мы будем одни.
Она посмотрела на Трентона, и улыбка исчезла с ее лица.
– Слушай, Трентон…
– Чего?
– Мне правда очень жаль. Ну, за то, что было вчера. Все так тупо вышло… – Она прижала свои пальцы к губам, а потом притронулась ими к щеке Трентона.
Он невольно отшатнулся – ненавидел, когда кто-то прикасается к его лицу.
– До завтра, – сказала Кэти и вышла тем же путем, что и зашла, – через окно.

Элис

В Синей комнате рядом с книжной полкой есть стена с небольшими зарубками: метр двадцать пять, метр двадцать семь, метр двадцать девять…
Так Трентон отмечал, насколько он вырос, год за годом. Зарубки он делал швейцарским складным ножом, который ему подарил Ричард на день рождения в пять лет. Нож конфисковала мать, так как считала, что Трентон еще мал для таких игрушек. Но когда он однажды увидел, как Минна курит, она стянула нож из шкафчика Кэролайн и вернула Трентону в качестве платы за молчание.
На самом деле люди растут вширь, как деревья, чтобы охватить все свои переживания, обещания, ложь и привычки.
Даже теперь – нет, особенно  теперь – трудно сказать, где ложь, а где правда.
Одно я могу сказать точно – идея убежать принадлежала Томасу.

Однажды я убежала, когда была совсем маленькой. В тот год мне подарили на Рождество небольшой портфель. Я долго просила об этом родителей, потому что мне очень нравился рабочий портфель моего папы. Внутри он был обит синей тканью, и в нем были отсеки для его трубки, очков и документов. Он всегда был чистым, и в нем всегда все лежало на своих местах, как и в жизни отца.
Мне же купили маленький голубой портфельчик с медными застежками, мягкой обивкой и маленькими кармашками. Конечно, до отцовского ему было далеко, но он мне нравился даже больше из-за небольшого замочка и ключика, который я носила на шее, как подвеску. В портфеле я хранила свои самые ценные вещи: три серебряные заколки, снежный шар, который привезли мне из Нью-Йорка дедушка с бабушкой (в нем был маленький мостик и крохотная фигурка девочки, похожей на меня), маленькая фарфоровая кукла Амелия без одной руки – я спасла ее из мусорного ведра, когда она надоела моей старшей сестре.
Я несколько месяцев повсюду таскала его с собой, подвергаясь за это насмешкам сестер. Я стала носить его в школу, и моя учительница, миссис Хорнсби, разрешила класть портфель на парту вместо того, чтобы оставлять его там, где все оставляли свои сумки – в груде пальто, шубок, ботинок и мокрых варежек, сохнущих у батареи.
Однажды вечером я вышла из ванной и застала сестер в моей комнате. Они сломали замок, открыли портфель и вывалили все его содержимое на ковер. Они уже сильно заляпали снежный шар своими пальцами, бросили бедную Амелию на пол и оставили лежать вниз лицом. А еще они громко хохотали.
Я набросилась на среднюю сестру, Оливию. У нее в детстве была пневмония, и поэтому она была слабее, чем Делайла. Мне удалось повалить ее на пол, но потом она уперлась коленями мне в живот, и они с Делайлой оттащили меня и сели мне на грудь.
– Знаешь, зачем мама с папой купили тебе этот дурацкий портфель? – злорадно сказала Делайла, склонившись надо мной. – Они хотят, чтобы ты убежала из дома!
– Неправда! – закричала я, стараясь не расплакаться.
– Они сами нам сказали, что не хотят больше видеть тебя! – продолжала издеваться старшая сестра.
Я плюнула ей в лицо. Она дала мне пощечину, и я больше не могла сдерживать слезы. Все мое тело сотрясали громкие рыдания.
Позже они раскаялись и, наверное, ужасно себя чувствовали. Оливия принесла мне чашку теплого молока с медом, а Делайла заплела мне волосы в косы и закрепила их так, что утром они красиво вились. Но я их не простила.
И я отомстила. На следующий день, в воскресенье, мы все пошли в церковь. Я улизнула от родителей, пробилась сквозь толпу прихожан и спустилась по крохотной винтовой лесенке в подвал, где иногда проходили церковные собрания и раздавали еду бездомным на Пасху. Я спряталась там. В подвале оказалось темнее и холоднее, чем я ожидала. Я просидела там несколько часов, прислушиваясь к отдаленному эху голосов и молясь, чтобы меня не нашли. И одновременно о том, чтобы нашли.
Когда я уже не чувствовала пальцев ни на руках, ни на ногах, я решила пойти домой. Солнце уже село, и я помню, как странно выглядели улицы в темноте: повсюду серый снег, темнеют кривые дорожки, в окнах ярко светятся рождественские вертепы.
Я увидела сестер еще до того, как вошла в калитку: обе прильнули к окну, которое запотело от их дыхания – они высматривали меня. Папа нервно шагал по комнате, а мама сидела с белым лицом на кресле, положив руки на колени.
Я стояла на темной улице и понимала, что сейчас я зайду домой, и все столпятся вокруг меня, будут обнимать, целовать и радоваться моему возвращению. Это был самый счастливый миг в моей жизни. Это было все равно, что попасть в снежный шар – что бы ни происходило в жизни, в нашем маленьком мирке все останется по-прежнему.
Сестры сжимали меня в объятиях так долго и сильно, что чуть не задушили. Мама плакала от счастья и звала меня «любимая доченька», даже когда папа строго велел мне лечь к нему на колени и хорошенько отшлепал. Я пошла спать с красным мягким местом, но мама принесла мне горячий бульон, чтобы я не заработала пневмонию, а Оливия и Делайла устроились на кровати вместе со мной и читали мне мою любимую книгу «Ветер в ивах».
Мы с Томасом планировали все сделать так: на его машине доедем до Нью-Йорка, потом пересядем на автобус до Чикаго, там жили его родственники, они дали бы нам кров на какое-то время. Я уже мечтала об уютных комнатах, заполненных книжными полками, теплом огне в камине и снеге, падающем за нашими окнами. Я представляла, как мы с Томасом будем засыпать под одним одеялом, разговаривая до поздней ночи, а утром будем будить друг друга прикосновениями холодных кончиков наших носов, и мороз будет рисовать узоры на окнах.
Я думала, что мы будем счастливы и что мы вместе создадим наш дом.

Кэролайн

Теперь Кэролайн знала, как испечь лимонный пирог и что яйца надо варить не более семи минут. Она читала кулинарный блог четвертой Адрианы и никак не могла остановиться – все надеялась, что попадется ее хоть какая-нибудь компрометирующая фотография.
А вчера, после ряда таких сложных и запутанных махинаций, которые она вряд ли когда-то еще сможет повторить, Кэролайн нашла родной город этой Адрианы и даже почтовый индекс. А когда заплатила смешную сумму в четырнадцать долларов девяносто пять центов, узнала и ее номер телефона. Даже немного жаль, что Кэролайн не может похвастаться об этом Трентону, который считал, что она ничего не смыслит в компьютерах. Для людей, которые проводили вместе так мало времени, Ричард с сыном были невероятно похожи.
Она хотела сказать: «Смотри, я смогла, я сделала!»
Кэролайн убедила себя в том, что хочет просто услышать голос этой женщины. Только один раз. После этого все должно было встать на свои места. Так или иначе. И она должна была понять, почему Ричард сделал это. Почему он делал все  это.
Кэролайн сняла трубку и прислушалась к гудкам. Сколько раз она заставала Ричарда, здесь, рядом с телефоном? Ей казалось, что их голоса переплелись где-то в проводах, и она неспособна была понять, о чем они говорят. Однажды им отрезали линию, и Кэролайн чудилось, что голоса по-прежнему там, блуждают по телефонным проводам, как призраки.
У нее дрожали руки, и в первый раз она ошиблась номером и попала в итальянский ресторан, быстро повесила трубку и набрала снова. На второй раз Кэролайн попала по адресу.
Прошел только один гудок, и женщина на том конце провода взяла трубку.
– Только не говорите, что это очередная реклама, – сказала она нетерпеливо. Ее голос был ниже, чем Кэролайн себе представляла, глядя на ее фотографии.
Кэролайн охватила паника – она не ожидала, что женщина так быстро возьмет трубку или что вообще возьмет. Она не знала, что сказать, но хотела, чтобы Адриана сама заговорила. Это была та Адриана, которой Ричард оставил деньги? Кэролайн не знала наверняка.
Прошло несколько секунд.
– Алло-о-о, – сказала Адриана (а это точно была она), растягивая последний слог, – вы еще тут?
– Алло, – прохрипела в трубку Кэролайн.
Вдруг голос Адрианы изменился, он стал каким-то настороженным.
– Кто это? – осторожно спросила женщина.
Кэролайн не отвечала. Прошла секунда, вторая…
– Кто это? – повторила Адриана. – Алло?
– Номером ошиблась, – сказала Кэролайн и повесила трубку.
В ушах шумела кровь, комната кружилась перед глазами. Она пыталась представить, что сейчас происходит на другом конце провода – Адриана стоит на кухне (ну конечно, она на кухне – наверное, Кэролайн оторвала ее от готовки лимонного суфле или куриного супа «с нуля»), трубка прижата к уху, на ногтях аккуратный маникюр, джинсы немного заляпаны мукой. Могли ли они с Ричардом встречаться в гостиничных номерах? Ходил ли он к ней домой? Сидел ли на ее кухне без ботинок и носков в расстегнутой рубашке, попивая вино и смеясь, пока она готовила ему что-нибудь вкусное?
Кэролайн не знала. А теперь еще и не могла вспомнить, как звучал голос Адрианы – она была слишком взволнована.
Она сильно, до боли прижала телефонную трубку к щеке и снова набрала номер. На этот раз она будет молчать.
Адриана незамедлительно сняла трубку.
– Вы снова это сделали, – сказала она утомленным и немного раздраженным голосом.
– Что? – спросила Кэролайн, моментально забыв про свою установку ничего не говорить.
Адриана прочистила горло.
– Снова набрали неправильный номер. Куда вы пытаетесь дозвониться?
Кэролайн не могла ничего придумать в ответ. У нее вдруг возникло сильное желание просочиться по телефонному проводу к Адриане и поговорить с ней лично.
– Вы подруга Бэллы? Если это так, то мне абсолютно все равно, что там делают ваши родители, но за такие звонки вы легко можете схлопотать по шее!
– Я… я не знаю никакую Бэллу, – проговорила Кэролайн.
В трубке повисла тишина.
– Послушайте, – в голосе Адрианы прозвучала угроза, – кто бы вы ни были – не смейте сюда больше звонить!
И Кэролайн снова услышала гудки.

Сандра

У меня ушло две недели на то, чтобы найти Мэгги. Тогда еще не было всяких электронных штук и Интернета – были только огромные списки с одинаковыми именами. Приходилось искать очень долго, часто попадая не туда и стирая пальцы, водя ими по бесконечным страницам.
Наконец-то – успех! У нее был низкий голос. Она делала паузы после каждого предложения, как будто ждала, что с ней будут спорить. Даже когда она только взяла трубку, то сделала паузу перед первой фразой, и я несколько секунд висела на линии, просто дыша в телефон. Когда она наконец-то сказала «Алло», я уже была готова сбросить вызов.
Зачем я ей позвонила? Почему я посчитала это важным?
Вверх и вниз, вверх и вниз – мы всю жизнь ходим по лестницам наших выборов, которые ведут к другим лестницам. И так до бесконечности, пока не дойдешь до края, а время не станет разряженным, как воздух в горах. И тогда – ой, простите, поворачивайте назад.
– Вы Мэгги Ланделл? Из Коралл-Ривер? – спросила я.
– Уже нет, – ответила она, – как вы меня нашли?
– Тут черепаха с вашим именем на панцире.
Мэгги замолчала. А потом в трубке был такой звук, как будто она подавила икоту. Это она, оказывается, так смеялась.
– Будь я проклята! Я знала, что он вернется! – наконец сказала она.
Мэгги приехала на следующей неделе. Откуда мне было знать, что приглашать ее в дом было плохой идеей? Что Элис уже тогда наблюдала за мной, ползая по стенам, как гигантский таракан.
В те дни я была счастлива, что уехала из Нью-Йорка с его угрюмыми жителями, с лицами, как серая, поеденная молью одежда. А здесь было все по-другому: колокольчики, цветущая жимолость, птички-цветочки, голубое небо – такое место, где не может случиться ничего плохого.
Приземистая «Мазда» подкатила к моему крыльцу, подняв столб золотой пыли. Хозяйка оказалась ей под стать – коренастая, вся какая-то квадратная и угловатая с широкой челюстью и ярко-рыжими короткими волосами. Она сразу попала для меня в раздел «странные».
Она двигалась намеренно медленно, так же, как и говорила. Было всего одиннадцать утра, но, когда я спросила, будет ли она что-нибудь пить, Мэгги сказала: «А джин есть?» Наш человек!
Мы сидели на кухне и трещали обо всем – она говорила, как изменился дом, рассказывала о своей черепахе по имени Норман и что она догадывалась, что мать намеренно вытолкала его из дома, а я рассказывала, как оказалась на задворках Штатов, в самом центре Нифига, и что я очень этому рада. Ей было интересно узнать, как я жила в Нью-Йорке. Мэгги сама месяц-полтора обитала в Сан-Франциско, но быстро устала от этого города. От «гейского улья», как она его называла. Потом она нашла работу в Филадельфии, после того как застукала свою лучшую подругу в постели с ее теперь уже бывшим мужем. «Инженеришка» – пренебрежительно отзывалась о нем Мэгги.
Я ее даже поддерживала – сама как-то была с инженером. Каждый раз, когда мы кувыркались в постели, я чувствовала себя каким-то механизмом, в котором он хотел разобраться и заставить работать: так, повернем здесь, тут подкрутим – ой, не работает – значит, попробуем нажать на эту кнопку… Он ждал, что в конце я замигаю зеленым светом в знак того, что все сделано правильно?
Мэгги рассказывала, что она делала инсталляции и работала на телевидении, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.
Чем глубже мы погружались в бутылку, тем расслабленнее и откровеннее она становилась, тем меньше пауз делала между предложениями. Мэгги говорила о своей работе и творчестве, о своих инсталляциях – перевернутые мусорные баки, композиции с унитазами и прочая, и прочая. Я никогда не была большой поклонницей искусства, и мне было не понять: зачем кому-то выкладывать по пятьдесят штук за кусок ржавого металла, но – на здоровье! Делай то, что тебе нравится, мне-то что? Она также рассказала мне о работе на телевидении, и я припомнила, что видела один из ее рекламных роликов – это была реклама чистящего средства для унитазов, и я подумала, что режиссура там действительно неплохая.
После полудня время начало тянуться дольше и все стало каким-то более четким, как под микроскопом: солнце, напитки и приятная прохлада в доме, когда я заходила туда в туалет. Я рассказала Мэгги, что работала в медицинском центре и насмотрелась на разных психов, которыми занимался мой босс: невротики, психотики – в общем, придурки разных форм и размеров.
– Лжецы. Они меня всегда интересовали, – сказала Мэгги, – патологические лжецы.
– А что в них такого?
Ее взгляд скользнул по газону и остановился на тени от дубов и платанов.
– Мы ведь все такие же, как они? Лжецы. Врем и не можем остановиться.
– Ну, это не про меня, – сказала я, – я всегда говорю правду в лицо. Что на уме, то и на языке.
– В этом-то и дело! – Ее голос стал мягче после джина. Это было не пьяное бормотание. Просто раньше голос Мэгги звучал как-то неприятно и отрывисто, а теперь она говорила, как речка журчала. На миг я вспомнила о Джорджии, и мне даже немного взгрустнулось – я вспомнила мягкий голос почтальона, который всегда очень вежливо со мной здоровался: «Здравствуйте, маленькая мисс».
А Мэгги продолжала:
– Мы не понимаем, что врем. Не себе зачастую, но в результате все, что мы видим, все, что мы помним, – есть одна сплошная ложь.
Жирная муха утонула в ее стакане. Мэгги поднесла было его к губам, но, увидев насекомое, поморщилась и брезгливо достала утопленницу.
– Ха! Ну, есть такое, да! – посмеялась я.
Мы прикончили большую половину бутылки джина до того, как я успела показать ей чемодан. И я очень скоро пожалела о том, что она приехала – хороший период пьянки, когда мы сидели и болтали, закончился, и я осознала, что она чертовски пьяна. Позже вечером я пошла наверх и нашла Мэгги на моей кровати, лежащей звездой. И слюна стекала у нее изо рта.
А сейчас она сидела, притихшая, переводя взгляд с одного предмета на другой. Я начала раздражаться и даже подколола ее по этому поводу, но она меня как будто не услышала.
Я стала подумывать о том, как бы мне поесть чего-нибудь, не потревожив ее, или открыть бутылку виски, которой я не хотела делиться. Что если она услышит, как я наливаю виски в стакан? Что если она захочет присоединиться?
– Это не отцовская куртка! – вдруг сказала Мэгги. Ее глаза покраснели, а рот сиял как рана посреди лица. – Она слишком маленькая. И стиль не его.
Я уже от нее устала и хотела попросить уйти, пока тень еще не опустилась на холмы, чтобы я спокойно могла выпить виски.
– Я ее даже не знала, – произнесла Мэгги. В уголке рта застыл пузырек из слюны.
– Кого? – автоматом выпалила я и тут же пожалела, что спросила.
– Маму. И отца тоже. – Она замолчала, и я поняла, что сейчас самое время, чтобы удалиться, пописать, хотя бы, или перекусить, а может, и виски себе налить. Она все равно бы не заметила.
Но Мэгги неожиданно громко пробулькала:
– А ты знала своих родителей?
Я понимала, о чем она говорит, но тогда было неподходящее время для того, чтобы рассказывать, как мой папаша обрабатывал тылы своих приятелей, как мамаша непрерывно бормотала что-то Иисусу в нашей местной церкви и отбеливала стены у нас в доме как полоумная до тех пор, пока у нас не завяли все растения, а коты обходили наш дом стороной из-за сильного запаха.
– Мои родители – сволочи.
Я всегда так думала – в большей или меньшей степени. Да, они учат многому, но самый важный урок – это понять, что в будущем люди будут постоянно тебя накалывать. Если родители нормальные, они с малолетства учат тебя с этим справляться.
– Она никогда не говорила, что любит меня, – сказала Мэгги и заплакала. Она даже не потрудилась вытереть нос или глаза, просто сидела так, опустив свои толстые руки на колени и держа в одной из них стакан. – Никогда.
Что-то у меня внутри сжалось, и в животе как-то неприятно потянуло. Я терпеть не могла плакать. В последний раз я ревела, когда была совсем мелкой девчонкой. Мамаша тогда долбила меня по голове Библией за то, что я сказала моему двоюродному брату, Ричи Роджерсу, «пошел к черту».
А может, я растрогалась потому, что опять вспомнила про Джорджию, про Ричи, про то, что с ним стало? Мэгги посмотрела на меня большими и печальными глазами, полными отчаяния, как у раненого животного, и я вспомнила, как однажды, когда мне было двенадцать, дядя Ронни взял меня на охоту. Ричи тоже пошел с нами – ему было на тот момент четырнадцать, – и рожа у него была как одна сплошная ссадина, а зубы такие огромные, что просто не умещались у него во рту. А еще его смех можно было спутать с криком осла.
Ронни и я шли отдельно от Ричи, я уже не помню почему, но помню, что, когда мы уже приближались к оленю, этот придурок начал палить по зверю со всей дури – и, конечно, не убил, а только ранил его. Олень пробежал еще примерно метров восемьсот перед тем как упал. Когда мы подбежали, он лежал на боку, тяжело дыша и подергиваясь от боли. Я помню, как взгляд его больших, полных страдания глаз остановился на мне на секунду, и я прочитала в нем: убей меня! Пожалуйста, убей меня! Патроны в ружьях Ронни и Ричи были размером с большой палец, и я знала, что в теле оленя сейчас засело множество металлических шариков, разрывающих его внутренние органы на части.
Я выхватила у Ронни ружье и трижды выстрелила в голову оленю. Его башка превратилась в ужасное месиво, но я знала, что он уже ничего не чувствует.
Именно так Мэгги и смотрела на меня – как тот олень – умоляюще-печально. Я знала, что эти слова, «я люблю тебя», были для нее своего рода снарядами, засевшими глубоко под кожей и очень медленно и мучительно убивавшими ее. Я думаю, у нас у всех есть такие воспоминания, которые ранят, как пули, выпущенные в упор.
– Может, она действительно тебя не любила, – сказала я. Это было жестоко, но кому-то же надо было нажать на курок и добить.
И, как я уже сказала, я не знала, что Элис уже тогда наблюдала за мной.

Кэролайн

Еще три секунды. Две. Одна.
Она обязана  узнать.
Кэролайн знала, что ей не следовало этого делать. Она пыталась остановиться, но пальцы отказывались подчиняться.
Она сняла трубку и снова набрала номер Адрианы.

Часть VI
Чердак

Сандра

Мартину нравился чердак. Не спрашивайте меня почему – я не знаю. Пока он не стал настаивать на том, чтобы исследовать этот дом сверху донизу, я ползала на чердак всего два раза: в первый раз – чтобы свалить туда вещи, которые мне достались от папочки после его смерти, а во второй раз – когда в доме начало жутко вонять, и я искала везде мертвое животное, и на чердаке в том числе. Кстати, я нашла его – это был енот, который сдох в стоке, пытаясь вскарабкаться по нему. Сантехнику пришлось подцепить его длинной проволокой за свалявшийся мех, чтобы вытащить наружу.
Если бы вы спросили меня, – если бы вам было интересно мое мнение, – я бы сказала, что чердак в доме – как селезенка в организме: это бесполезная его часть, о которой все обычно забывают.
Но через шесть месяцев после того, как мы с Мартином съели тот арбуз на двоих, мы полезли исследовать чердак. На улице целый день шел снег – зима тогда была суровая. Мартин всего десять секунд как зашел в дом, а с его ботинок уже нападали целые сугробы и потихоньку таяли на кухонном линолеуме. Он посидел у меня минут двадцать, и по телеку объявили, что дорога в город закрыта из-за непогоды.
– Думаю, мне есть где провести ночь, – сказал он, обнимая меня. Наглый ублюдок! Как будто были еще варианты!
Мы спокойно пили коньяк («Мартель» пятидесятого года), как он вдруг сказал:
– Я хочу посмотреть, где ты живешь, Сэнди.
– В каком смысле? Ты же был здесь много раз, – удивилась я, – к тому же, как раз я  не знаю, где ты живешь.
Он пропустил это мимо ушей.
– Я видел кухню. Я видел кабинет. Я видел спальню. – Он взял мои руки в свои, они были теплыми, но еще влажными от такой погоды. И мозолистыми – это были давнишние мозоли, которые Мартин натер, разгружая омаров в штате Мэн. Забавно, как прошлое навсегда въедается под кожу.
На чердаке было холодно. Теплые облачка нашего дыхания выглядели как маленькие привидения. Мартин притащил снизу еще бутылку и одеяло, и мы сидели, укутавшись в него, на полу среди коробок, вдыхая запах отсыревшего дерева.
– Закрой глаза, – сказал Мартин, – прислушайся.
– К чему? – спросила я. Не было слышно ни звука. Даже дом молчал, занесенный снегом, как ребенок, укутанный в одеяло.
– Снег, – сказал он.
Я открыла глаза.
– Невозможно услышать снег.
– Нет, возможно. – возразил Мартин. Его глаза все еще были закрыты. Когда он не улыбался, то выглядел совершенно другим человеком – старым, уставшим. И чужим. – Тссс, тише…
Я закрыла глаза только для того, чтобы посмеяться над ним.
Но вот что странно – примерно через минуту я и правда начала что-то слышать. Не звук. А что-то противоположное звуку. Это была какая-то странная концентрация тишины, тихий полет и падение чего-то незримого и неосязаемого. Когда я была ребенком, я наблюдала солнечное затмение: как черный диск перекрывал солнце и поглощал его свет. Теперь я слышала, как какая-то пустота поглощала все звуки мира.
Когда я открыла глаза, Мартин снова улыбался. Он сказал:
– Так звучит снег.
После этого чердак стал нашим местом. Когда Мартина не было рядом, я забиралась туда, потому что мне это напоминало о нем. Я даже начала привыкать к затхлому запаху, как из старушечьей корзины для белья, и паукам в углах. Сисси бы этот чердак понравился.
Элис потом сказала, что тоже облюбовала чердак. У нее там был даже свой стол, стул и все, что было нужно для уединения. Сначала она притворялась, что пишет книгу на чердаке – это было отличной отговоркой, чтобы не видеться с мужем, который был, по ее словам, слишком ленивым, а иногда и слишком пьяным, чтобы карабкаться по лестнице. Но потом она и вправду начала писать свою книгу «Черный гелиотроп» – почти триста страниц за два года.
Наверху было как-то мирно и спокойно.
За неделю до большого бума (ну там, мозги на стене и все прочее…) крыша рухнула. Это была еще одна подлянка от зимы – снег в течение долгого времени копился на крыше, она проседала, а я даже не заметила.
Меня не было дома. Я искала Мартина. Этой зимой судьба посылала мне одно испытание за другим: мы с Мартином расстались, меня турнули с работы безо всякой ведомой причины, и врач огласил диагноз: рак. Рентген высветил маленький узел у меня в легких.
Я должна была ему сказать! Я позвонила ему домой, хотя и знала, что это запрещено. Никогда не забуду, что я почувствовала, когда она  сняла трубку: это как замерзать в зимнем лесу, видеть костер вдалеке и знать, что ты до него никогда не дойдешь.
– Алло, – сказала она веселым голосом. На заднем плане я слышала его голос и смех, как будто он только что закончил рассказывать анекдот. Были и другие голоса, и звучала песня. Играла скрипка.
Я знала, где Мартин живет. Он был осторожен и старался, чтобы я об этом не узнала, но он недостаточно старался, так что его адрес для меня не был секретом. Он знал, что я не приду к его дому без предупреждения, но именно это я и сделала. Я долго ехала по заснеженной дороге в Буффало и, приехав, припарковалась напротив его дома, который оказался больше, чем я себе представляла, и гораздо симпатичнее – он выглядел как большой кекс, покрытый глазурью. Я видела Мартина через окно: как он ходит по гостиной, разносит напитки гостям. И ее  я тоже видела – блондинка, маленькая как вошка. Она прикасалась к его лицу, рукам… Передвигала стулья, открывала окна, чтобы выпустить табачный дым, и все в ее движениях говорило: «Да, этот дом мой, я в нем живу, и я в нем хозяйка. Все это мое».
Я была на взводе и уже хотела выйти и постучаться в дом, но в последнюю секунду передумала и осталась в машине. У меня с собой была бутылка водки «Смирнов» для того, чтобы не замерзнуть, и когда я дошла уже до конца бутылки, гости Мартина стали расходиться. Они вывалились всем скопом на улицу, в темноту и холод, и, все еще смеясь, стали махать хозяевам шарфами, как люди, провожающие корабль в старом фильме. Мартин с женой махали им в ответ из дверей, и в ярком сиянии, лившемся из дома, они казались одним целым.
По дороге домой машину занесло на скользкой дороге, и какой-то желторотый коп-недоносок определил меня в обезьянник на ночь за езду в нетрезвом виде. Камера была мертвенно-бледной и пустой, а еще там жутко воняло мочой, но, когда утром взошло солнце, она показалась мне даже милой в его золотистых лучах.
Когда я приехала домой, то обнаружила, что за ночь крыша обрушилась. Слой снега оказался слишком тяжелым, и крыша не выдержала его веса. Подумайте только – какая-то ничтожная снежинка стала последней и обрушила такую массивную конструкцию. Даже самая маленькая деталь может оказаться сверхзначительной.
Не думайте, что я жалуюсь или жалею себя. Просто наблюдения: как все маленькие просчеты, ошибки, неприятности, неверные решения постепенно накладываются друг на друга, образуя все большую и большую кучу, которая становится все тяжелее и тяжелее…
А потом: бах!

Элис говорит, что мы должны уметь отпускать прошлое. Наверное, она права.
Хотите правду? Меня убил не пистолет. Нет, ну в смысле, конечно, выстрел из пистолета вынес мне мозги и все дела, но убил меня не он.
Когда мне было лет шесть, мне начал сниться один и тот же сон: длинный белый коридор с кучей закрытых дверей. Все было как в больнице, но я не видела во сне ни врачей, ни медсестер, ни пациентов. Вообще людей там не было. Только длинный коридор, а по обеим его сторонам – закрытые двери.
Иногда все было тихо, иногда я слышала голоса людей в комнатах за закрытыми дверями. Иногда за ними даже музыка играла. И я знала, что если я найду правильную дверь, то она откроется, и я попаду в свой дом, в свою комнату с большим эркерным окном, где паучок Сисси все еще плетет свою паутину, и с видом на чистое синее небо и задний двор, где птицы выискивают червяков на маминых грядках.
Но я никогда не могла найти эту дверь. Все они были закрытыми.
Эти сны прекратились, когда я стала старше, стала тусоваться с парнями, курить, пить пиво и слушать тяжелую музыку. Но с определенных пор я начала думать, что Мартин и был моей дверью – туда, домой.
Когда он сказал, что его жена обо всем узнала и мы должны расстаться, я немного съехала с катушек. Эти сны снова вернулись, хотя прошло уже тридцать лет. И теперь, даже когда я просыпалась, сон не исчезал: я все время видела коридор и слышала людской смех, доносящийся из-за закрытых дверей.
Так что пистолет был всего лишь посредником. Убило меня одиночество.

Эми

Эми должна была уже спать, но она не спала, потому что ей мешал шум на чердаке. Она не могла спать еще и потому, что дядя Трентон очень плохо и быстро прочитал ей ее любимую главу из «Черного гелиотропа», не сказал ей «спокойной ночи», не поцеловал и так туго завернул в одеяло, что она чувствовала себя гигантским буррито.
И от дяди Трентона странно пахло. Как от прозрачного сока, который все время пьет бабушка. Или как в магазине, где мама покупает духи.
Эми знала, что у дяди Трентона было плохое настроение. Это все из-за тела в земле. Она слышала, как бабушка и мамочка говорили о нем, когда уходили.
– Не понимаю, о чем весь переполох, – сказала мамочка, – она уже где-то закопана под двумя метрами земли, и все это понимают. Ее давно уже пора искать с собаками и лопатами.
А бабушка сказала:
– Представь, каково ее бедным родителям.
Эми играла в углу, и они не стали говорить тише, потому что думали, что она не понимает, о чем они говорят. А она понимала. Две метра под землей – это куда ты попадешь после того, как умрешь – как дедушка или Пенелопа в «Черном гелиотропе».
Эми было интересно, проснется ли та девочка, которая была под двумя метрами земли, как Пенелопа. Потому что Невинные не умирали по-настоящему, и, когда ее закопали на два метра под землю под деревом, оно начало плакать, и его слезы впитались в землю, и Пенелопа проснулась. И она стала жить долго и счастливо, а дерево назвали плакучей ивой. Оно такое же, как растет у них во дворе. Может, там и закопана девочка, из-за которой грустит дядя Трентон?
Эми хотелось пить. Она хотела попросить дядю Трентона дать ей стакан воды. Он не может его не принести, ведь без воды человек может умереть. Ноги Эми задрожали на холодном полу. Мамочка говорит ей всегда надевать носочки, но ведь мамочки тут нет, есть только Эми, дядя Трентон и, может, еще та девочка под землей.
Из коридора голоса на чердаке стали более отчетливыми, и Эми поняла, что это не мыши и не дом скрипит – там точно кто-то ходил и разговаривал. Дверца на чердак была открыта и оттуда спускалась раздвижная лестница как огромный язык из пасти. Оттуда лился свет, и мелькали тени.
– Где твоя сестра? – кто-то там сказал. И это был не дядя Трентон, а какая-то девочка.
– Они с матерью уехали ужинать.
– Я имею в виду – твоя младшая  сестра.
– Я же говорил, что это моя племянница ! Она спит.
Они говорили об Эми, и она загордилась. Она всегда хотела посмотреть, как выглядит мертвая девочка, есть ли у нее жучки в волосах и были ли они у Пенелопы, когда она проснулась и поцеловала принца Томаса, а он был слишком вежливым, чтобы сказать ей об этом.
– Куда поставим свечи? – спросила мертвая девочка, когда Эми поставила ножку на первую ступеньку лестницы.

Трентон

Трентон надеялся, что Кэти не придет или забудет про их затею, но, конечно, она не забыла. Он только-только уложил Эми, как услышал снизу стук, как будто Кэти стучала по дереву ногтями.
– Я думаю, не стоит ставить свечи, – пыхтел Трентон, пытаясь подпихнуть руки под огромный письменный стол, который велела передвинуть Кэти.
– Ты что? Свечи – это отличная идея, – сказала она. У девушки в руках было два прозрачных пакета с длинными белыми свечами, и она пыталась их разорвать зубами. В тот момент она выглядела как помешанная. Крыша нависала очень низко, и Кэти пришлось согнуться вдвое. – Я украла их специально для тебя.
– Ты украла их?! – воскликнул Трентон.
Она только пожала плечами.
– И что? – Кэти удалось открыть первый пакет. Она выплюнула маленький обрывок пластика и высыпала свечи на руку. – Вуаля! – сказала она и помахала свечками перед носом у Трентона.
Он одновременно хотел, чтобы все получилось, и боялся этого. Трентон и опасался, что Кэти увидит привидение и испугается, и хотел, чтобы она увидела и поняла, чего так боится он. Приходилось переживать за такое количество вещей, что они просто не укладывались у него в голове.
Трентон навалился на стол и мог сдвинуть его лишь на пару сантиметров. Какой же он тяжелый, господи! Тело как будто налилось свинцом.
– Ты спиной попробуй, – сказала Кэти.
– Могла бы и помочь, – пропыхтел Трентон.
– Так я и помогаю.
Она устанавливала свечи кругом на участке пола, который они расчистили, отодвинув в сторону коробки и прочий мусор и оставив только дорожку для прохода к лестнице. Когда Кэти закончила, она развернула скатерть, которую принесла из гостиной. («Это не пикник, а спиритический сеанс», – заметил Трентон, на что она ответила, наклонив голову и потеребив ноздрю с парой дырок, видимо, от еще одного кольца: «Пикник, сеанс – призракам-то какая разница? Как ты думаешь, чем они занимаются целыми днями?» Он едва устоял, чтобы не сказать: «Я могу спросить».)
На чердаке было холодно, и мурашки пробежали по телу Трентона. Им овладело неприятное чувство. Как будто за ним наблюдают. Как будто несколько пар глаз смотрит за ним из самых темных углов чердака. Теперь он понял, что  делают призраки целыми днями – наблюдают.
Он сунул руки, сжатые в кулаки, в передний карман толстовки.
– Ты в порядке? – спросила Кэти. Она поежилась. Трентон поспешно отвернулся, чтобы она не увидела, как он пялится на ее короткую майку под розовой рубашкой с узором из ухмыляющихся черепов и линию загара на животе прямо над джинсами.
– Да, – ответил Трентон, – давай уже начинать, чтобы поскорее закончить.
– Вот это я понимаю. Какой энтузиазм! – Она закатила глаза, села на скатерть и скрестила ноги. Когда она наклонилась, он отчетливо видел ложбинку между ее грудями. Кэти похлопала по скатерти напротив себя. – Садись сюда.
Трентон и не думал, что скрестить ноги будет для него такой трудной задачей. Сначала он сел и выпрямил их, потом с трудом подогнул одну ногу, а другая указывала на свечи, как стрелка на циферблате. Он постарался согнуть ее в колене, но не смог. Прошло довольно много времени пока у него получилось усесться.
Все это время Кэти молча наблюдала за ним.
– Что с тобой случилось? – наконец спросила она.
Трентону все-таки пришлось сесть, выставив одну ногу вперед.
– Я попал в аварию.
– Ты говорил. – Кэти прищурилась. – Ты пытался покончить с собой?
– Что? – Трентон уставился на нее. – Нет! Конечно, нет!
– Мне  ты можешь рассказать, – сказала девушка все с тем же выражением лица.
– Я даже не был за рулем, – произнес Трентон. Он опять почувствовал себя так же, как после аварии: как он тогда жалел, что не умер! Что мягкие руки не утащили его в блаженную темноту, а вместо этого он очнулся на больничной койке с переломанными костями, прикованный к кровати, как насекомое, застрявшее в коконе. – Мой друг вел машину.
– Твой друг пытался тебя убить? – улыбнулась Кэти.
Трентон не мог удержаться от смеха – мысль о том, что Робби Амбрамовиц, который весил полторы сотни килограммов и был еще менее популярным в школе, чем Трентон, хотел кого-то убить, казалась забавной.
– Надеюсь, что нет. Он был моим единственным другом в школе, – сказал Трентон и тут же об этом пожалел.
Но Кэти не заметила его смущения.
– Однажды со мной тоже кое-что случилось, – сказала она и неожиданно повернулась к Трентону спиной и задрала рубашку. Он хотел что-то сказать, но из горла вырывалось только невнятное бульканье. Его взгляду открылся позвоночник с татуировкой – синей бабочкой. Она явно была не настоящая, потому что уже наполовину стерлась. Рядом с позвоночником, как бы дублируя его, шел длинный розовый шрам толщиной с детский палец, – когда я была маленькой, родители взяли меня в зоопарк. Я хотела посмотреть на тигров, но была такая худая, что провалилась между прутьями решетки прямо в клетку, когда мама и папа отвернулись…
– Правда? – Трентон почувствовал облегчение, когда она опустила рубашку.
– Нет, – просто сказала Кэти и повернулась к нему, – это врожденный дефект позвоночника. Мне сделали что-то около пяти операций еще во младенчестве.
Трентон уставился на нее.
– А ты всегда все перевираешь, чтобы получались такие истории?
– Ага, – сказала девушка. В ту секунду она выглядела как та самая Кэти с вечеринки, которая завороженно смотрела на светлячков и просила его показать Полярную звезду. – Так я могу сама придумывать им концовки.
Она быстро наклонилась вперед, и сердце Трентона пропустило удар. В голове промелькнуло: «Она меня поцелует!»
Но Кэти всего лишь достала зажигалку и начала зажигать свечи. Она была так близко к нему. На ней была маечка, надетая таким образом, что он мог видеть округлую мягкую грудь Кэти, которая наверняка удобно помещалась в руке, а также желтую лямку ее бюстгальтера. Трентон немного отодвинулся, а то он уже начал напрягаться, но все равно он чувствовал ее запах. Когда она случайно задела его плечом, Трентон захотел прикоснуться к ее губам, вдыхать ее запах и чувствовать ее язык у себя на губах. Она, наверное, классно целуется.
Теперь он был уже в довольно сильном напряжении и постарался думать о мертвецах, призраках и бедных, дрожащих девочках, прятавшихся в стенах.
Кэти закончила зажигать свечи.
– Маэстро, – сказала она, пряча зажигалку обратно к себе в карман, – гасите свет!
Даже сидя Трентон смог дотянуться до шнурка, который выключал свет на чердаке – одинокую старую лампочку как в тюрьме. При свете свечей лицо Кэти стало выглядеть совсем по-другому. По стенам побежали тени, и Трентон вспомнил о специальной лампе, которая была у него в детстве – на ней были вырезаны фигурки животных, которые появлялись на стенах, стоило ее зажечь. Сидя на чердаке с Кэти при свечах, он вдруг почувствовал себя в центре этой лампы.
– Так, отлично, – Кэти глубоко вздохнула и закрыла глаза. Трентон не закрыл свои и наблюдал за ней. Несколько секунд она молчала. В темноте она выглядела еще стройнее и моложе. Ее длинные ресницы бросали тень на щеки.
Она резко распахнула глаза:
– Ну и что?
– Что?
Кэти нетерпеливо махнула рукой.
– Давай, поговори с ними. Ты должен их вызвать.
– Эй, это была твоя идея! – воскликнул Трентон, который вовсе не хотел заниматься ничем подобным. Ему до сих пор казалось, что за ним наблюдают из самых дальних и темных углов чердака. Он больше всего на свете хотел сейчас пойти с Кэти вниз смотреть фильмы. Может, они даже сели бы рядом, как тогда, чтобы их бедра соприкасались.
– Трентон, – Кэти посмотрела на него как строгая учительница на нерадивого ученика, – я не могу с ними говорить, они не будут меня слушать.
Трентон как будто снова почувствовал еле ощутимое прикосновение к своей шее. И задрожал.
– Почему это они должны меня  слушать?
Кэти наклонилась вперед. Трентон видел как свечи отражаются в ее глазах.
– Ты почти умер, – сказала она, – ты какое-то время был одним из них. Ты что, фильмы о призраках не смотрел?
Он понимал, что она шутит, но даже слабой улыбки не смог из себя выдавить.
Может, Кэти права? Он действительно чуть не умер и теперь мог говорить с мертвыми. Трентон думал про тот миг, когда Робби резко вывернул руль и врезался в ограждение. Как деревья за ним на миг осветились яркой вспышкой. Как его обняли темные мягкие руки. Как он погрузился в тишину и почувствовал себя как воздушный змей, оторвавшийся от нитки.
Да, он был призраком. Всего лишь на несколько секунд, но все-таки был!
Кэти восприняла его молчание за отказ.
– Ладно, – пробурчала она, – если ты не хочешь, я это сделаю. Дай мне руки. Закрой глаза. Только не подглядывай.
Трентон молниеносно вытер ладони о джинсы прежде, чем вложить их в руки Кэти, потому что они были мокрые от пота. Он притворился, что закрыл глаза, но на самом деле подсматривал за происходящим из-под ресниц.
– Не подглядывай! – прикрикнула Кэти, и тогда он по-настоящему закрыл их. – Духи этого дома, – начала девушка. Она старалась, чтобы ее голос звучал торжественно и отчетливо. Трентон распахнул глаза – ему показалось, что он слышал сдавленный смешок. Но Кэти тут же сжала его руки, и ему пришлось закрыть их опять.
– Духи этого дома, – повторила она, пытаясь копировать голос диктора в фильмах или в играх, – мы здесь, чтобы поговорить с вами. Явите же себя!
Тишина. Они сидели с закрытыми глазами, прислушиваясь к поскрипыванию старого дома. Трентон ощущал пальцы Кэти в своей руке и тепло ее ладоней.
– Что должно случиться? – шепотом спросил он через некоторое время.
– Тише.
Он открыл глаза: Кэти выглядела очень серьезной и сосредоточенной, как зверек, высматривающий хищника.
– Я не думаю, что…
– Тише! – Она открыла глаза и вперилась в него взглядом.
И тогда Трентон услышал шорох из одного из углов. Кэти, должно быть, тоже услышала.
– Что это было? – обеспокоенно спросила она, выпуская его руки. – Ты слышал?
– Мыши, наверное, – сказал Трентон, пытаясь сохранять спокойствие. Это на самом деле могли быть мыши – он видел мышиное дерьмо, когда двигал стол.
– Закрой глаза, давай же, – Кэти снова сжала его руки до того как он успел их вытереть. – Духи потустороннего мира, – продолжила она дикторским голосом, – мы пришли к вам с миром, как друзья…
На этот раз он точно отчетливо слышал смешок.
– Мы просим вас открыть нам ваши тайны…
К голосу Кэти стали примешиваться другие голоса. Трентон услышал целый хор.
– Это ее  затея! Она  виновата!
– Не сходи с ума, Элис. Небольшой спиритический сеансик еще никому не повредил.
– Прекрати, Сандра! Будь серьезной! Хоть раз за всю смерть…
– Брюзга, брюзга!..
– Пожалуйста, прекратите обе.
Они нахлынули со всех сторон, одновременно и отовсюду, и ниоткуда. В голове Трентона как будто взрывались маленькие петарды, словно множество стрел вонзались в его мозг. Он выпустил руки Кэти и, сам того не осознавая, закричал. Это было хуже, чем мигрень, хуже, чем что бы то ни было.
– Трентон, – голос Кэти доносился до него как через слой толстой ткани, – что с тобой? Ты в порядке?
Другие голоса тоже были вполне реальны. Более того – теперь он слышал их явственнее и отчетливее, чем когда-либо.
– Посмотри на него! Просто посмотри – будешь по-прежнему утверждать, что он ничего не слышит?
– Успокойся, Элис, не бузи…
– Добром это не кончится…
Трентона как будто по голове били кулаками – сильно и нещадно. Перед его глазами плавали нескончаемые разноцветные круги. Он должен вырваться. Он должен уйти отсюда! Трентон начал вставать – одна нога по-прежнему его подводила, и он двигался, как деревянная кукла. Кэти что-то кричала ему, но он уже не мог разобрать ее слов. Наконец ему удалось встать, и он сильно ударился головой о потолок.
– Оставь нас в покое. Ты слышишь меня, Трентон? Оставь. Нас. В покое!
Трентон открыл рот, чтобы ответить – его уже не волновало, что Кэти может посчитать его умалишенным. Главное, что его заботило, – это боль. Как же он хотел, чтобы она прекратилась!
Но до того, как Трентон успел хоть что-то произнести, он ощутил сильный порыв ветра – как будто во всем доме разом открыли все окна – и толчок в спину.
Он оступился. А потом перевернулись все свечи. Не одна, а все разом! Секунда – и уже полыхала скатерть, вокруг которой они стояли. Повалил едкий дым, и Кэти закричала.
– Трентон! – Голос Кэти уже стал отчетливее, но в его мозгу все еще звучали слова одного из призраков.
– Что ты наделала, Элис?! Что ты, черт возьми, наделала?!

Эми

Прятаться – это весело, хотя Эми пришлось сидеть в углу на холодном чердаке, где очень странно пахнет. Она была очень осторожной, потому что знала, что тебя могут легко найти, если ты много двигаешься и шумишь. Эми всегда так находила маму, когда они играли в прятки, потому что мама не знала, как правильно прятаться, и еще она всегда пряталась в одном месте – под кроватью.
Мамочка не умеет хорошо прятаться, а Эми умеет. Она может прятаться часами, сидя тихо, как мышка, может, даже еще тише. Было весело и интересно смотреть из своего укрытия на людей, которые тебя ищут – как Бог или Око Правосудия из «Черного гелиотропа», который был невидимым и был на небе и сразу везде, так что Он мог видеть весь мир в одно время.
Дома она нашла маленькую дырочку в своем шкафу – через нее она могла видеть мамину комнату. И она смотрела на маму, когда она думала, что Эми ее не видит – когда мама спала или смотрела телевизор.
Ей только не понравилось, когда к маме пришел какой-то незнакомый дядька, и мама была голая, и дядька тоже был голый и противный, и Эми не нравилось на него смотреть. Но мамочка почему-то его целовала и издавала такие же звуки, как Брестер, соседская собака, когда он хочет в туалет. Эми это не понравилось, и она была рада, что этот дядька ушел и больше не приходил, но Эми после этого больше не хотела смотреть на мамочку из шкафа.
Она не понимала, о чем говорят дядя Трентон и мертвая девочка, но может быть, они хотели вернуть дедушку. Было интересно на них смотреть – они ее не видели, а она их видела. Она пряталась за коробками и смотрела в щелку между ними.
Но дядя Трентон сошел с ума и стал держаться за голову, как это делал дедушка по утрам, когда кто-нибудь в доме слишком громко разговаривал, мертвая девочка закричала, и Эми очень испугалась, но она не вылезла из-за коробок, потому что боялась, что дядя Трентон увидит ее и разозлится еще больше.
А потом начался пожар. Эми знала, что это он, потому что дядя Трентон начал кричать «Пожар! Пожар!», а еще она раньше видела, как однажды мамочка пыталась приготовить что-то на плите в доме бабушки, и все загорелось. Мама закричала: «Эми, назад! Отойди назад!» – и стала оттеснять Эми к стене, пока сама поливала огонь какой-то белой штукой, чтобы он погас.
И Эми осталась там, где была, потому что мамочка говорила держаться подальше от огня и потому что она не хотела, чтобы дядя Трентон на нее разозлился. Она прижала колени к груди и сидела тихо.

Элис

В «Черном гелиотропе» есть глава, посвященная пожару: дворец Невинных сгорает дотла после набега банды Нихилис. Невинные перехитрили разбойников и сбежали через тайные ходы под дворцом. Они использовали магию, чтобы запереть Нихилис внутри, и Пенелопа попросила своего дракона сжечь дворец, чтобы разбойники не смогли осквернить это место. «Языки пламени, как белые ленты, поднимались к небесам». Мне очень нравилось это предложение, особенно придуманное мной сравнение с белыми лентами.
У этого пожара не было ничего общего с лентами – скорее это были огненные челюсти и загребущие руки какого-то жадного существа: оно скакало по стенам и полу, пожирая картонные коробки и сломанную мебель.
– Ну что, довольна? Гордишься собой? – Голос Сандры звучал, как шипение и хлопки пламени. – Ты их всех убьешь.
Я не могу ей ответить. Я вообще не могу говорить. Меня душат клубы дыма и перед глазами сумасшедшей чередой начинают носиться воспоминания: тошнота и рвота в туалете, день за днем, я держусь за белые стенки унитаза; простыни заливает кровь и вода; плакучая ива тянет свои пальцы к земле, как будто пытаясь до чего-то достать.
– Что теперь будет? – почти плачет новенькая. – Они все сгорят? Мы все сгорим?
Трентону удалось потушить скатерть, но огонь уже распространился по всему чердаку. Пламя прыгало с предмета на предмет, прокатилось по письменному столу и начало лизать потолок.
Кэти ползала на коленях и что-то искала на полу. Трентон пытался ее оттащить к лестнице, но она его оттолкнула.
– Телефон! – закричала она. Девушка была потная от жара и смотрела на Трентона большими глазами. – Я должна найти телефон!
– Забудь о нем! – Трентон схватил ее за локоть и потянул к себе, но она снова оттолкнула его.
– Сделай же что-нибудь! – кричала Сандра. – Ты их втянула в этот бардак – разгребай!
Я открыла рот. Слова вырвались вместе со струйками дыма:
– Слишком поздно…
«Убийца» – услышала я. Это Сандра сказала или голос был из прошлого, из-под корней плакучей ивы?

Эми

У Эми болело горло. Ей было очень жарко, она хотела вниз, в свою кроватку. И к маме. Но выхода не было. Все вокруг было в огне, она почти ничего не видела. Эми хотела еще сильнее вжаться в угол, потому что огонь был уже у ее ног – он бегал рядом как мышь, только это была не мышь, а то, что может убить.
Эми умрет и попадет под два метра земли. И может, она никогда больше не проснется.
Она заплакала. От этого горло заболело еще больше, и она заплакала еще сильнее. Эми была одна в темноте среди огня, и она скоро отправится в землю, в грязь, к жукам… Она свернулась на полу калачиком, стараясь быть как можно меньше, чтобы огонь ее не нашел.
Эми пряталась лучше всех. Так мамочка всегда говорила.
Было очень-очень жарко, как когда мама кладет на нее слишком много одеял.
Эми устала.
Какое-то движение впереди. Кто-то кричит.
Веки Эми стали очень тяжелыми, и она с трудом открыла глаза. Там была мертвая девочка, которая смотрела на нее через густой дым.
– О господи! – сказала мертвая девочка.
Она исчезла, и Эми закрыла глаза. Но девочка вернулась и как-то шла прямо через огонь. Наверное, потому что она уже умерла и ей было не страшно.
Мертвая девочка взяла Эми на руки. Эми хотела спросить, как это – быть мертвой, но у нее совсем не ворочался язык, очень болела голова, а еще она страшно устала.
– Тише, маленькая, – сказала мертвая девочка, – все хорошо. Все с тобой будет хорошо.
От нее пахло цветами.

Минна

Минне потребовалось два дня, чтобы наконец-то решиться подняться на чердак и оценить масштабы катастрофы. И то только потому, что мать напомнила ей о том, что они скоро уедут из Коралл-Ривер. Когда она залезла туда, то опешила на секунду – чердак был покрыт чем-то белым и мягким. Снег?! Но потом она поняла, что это был хлопок. Хлопок и птичье дерьмо. Крыша частично обгорела. Солнце светило через скелет из балок, освещая обгоревшие коробки, поеденную термитами мебель, и все это было покрыто белым покрывалом из хлопка. Даже сейчас она не могла на него смотреть. Одинокий ворон прыгал по чердаку, что-то поклевывая на полу.
– Пошел прочь! – прикрикнула на него Минна. Он вздрогнул, развернул черные крылья и улетел в небо.
Тоди залез на чердак сразу после нее. Он нес перчатки и коробку с мусорными пакетами, в которые Минна обычно собирала листья во дворе.
– Да у вас тут прямо авианалет был! – присвистнул он, разгоняя ботинком белое облако под ногами.
Она не плакала, когда узнала о смерти отца, да и потом не собиралась. Но глядя на следы разрушений, на огромные дыры в крыше, через которые залетали птицы, Минна почувствовала такое горе, что словами описать трудно. С Эми все было хорошо. Она это знала. Врач сказал, что даже астмы не будет, все в порядке. Но Минна не могла перестать думать о том, что могло случиться – насколько же близко беда подошла к ним!
«Невообразимая трагедия» – она где-то слышала это выражение или читала в статье о матери, потерявшей ребенка в аварии. Но Минна и подумать не могла, что она сама будет стоять, оцепеневшая, и слушать истеричные выкрики Трентона в трубке: «Пожар! Пожар!» Это все, что она услышала от него, а потом на заднем плане завыли сирены. Пожар?
Когда Эми взяла трубку и начала плакать и проситься к маме, у Минны ноги стали как ватные. Она всегда думала, что это просто такое выражение, но нет – ноги действительно как ватой набили, и они отказывались ей служить.
Но, хотя все закончилось хорошо, страх все же остался. Минне накануне снился сон, в котором они летят вниз на американских горках, из-под вагонетки сыплются искры… И летят они куда-то в темноту. Она ненавидела такие сны, которые как бы содержали намеки или метафоры на произошедшие события.
Она даже не могла нормально мастурбировать. Она пыталась вчера в спальне, в душе, даже в кабинете, где теперь ничего не было, кроме мебели. Минна думала, что проблема кроется внутри нее, в ней засело какое-то напряжение, странное чувство, как будто ее изнутри наполнили плотным дымом. Но она не могла до конца расслабиться. Как только на нее накатывала волна удовольствия, она тут же исчезала. Она так сильно терла рукой по телу и сжимала зубы от напряжения, что даже голова заболела.
– Ты в порядке? – спросил Тоди. Он осторожно дотронулся до ее руки, придержав за локоть. Минна сделала вид, что ее этот жест взволновал, и натянуто улыбнулась.
– Все хорошо. И спасибо за помощь.
– Ты же знаешь, я никогда не мог тебе отказать, – сказал он. У глаз Тоди появились маленькие морщинки, когда он улыбнулся. И он стал больше и немного взрослее. Но в остальном остался прежним.
Две недели назад Минна не сказала бы, что была влюблена в Тоди в школе – тем более что все закончилось сексом с его другом Питером Контадино в ванной на выпускном, – но теперь она подумала, что, вероятно, всегда по-настоящему любила только его. Она вспоминала все хорошие моменты, проведенные с ним: его осторожные прикосновения, как будто она была очень хрупкой и Тоди боялся ее разбить; как они лежали всю ночь на крыше его дома и ждали рассвета – солнце, поднимаясь, освещало дома, холмы, поля, вырывая их из тьмы, как будто сам Господь заново творил мир из небытия. Когда ее родители уже вели переговоры по разделению имущества – долгие и утомительные, – Минна почти что переехала в дом к Дэнни и часто ночевала на диване у него в подвале. Она помнила, как однажды ночью проснулась и обнаружила, что Дэнни лежит рядом с ней без футболки, положив руку ей на талию. Минна подумала, что они наконец-то займутся сексом, но он остановил ее и прошептал: «Ты плакала во сне». В тот момент она жутко смутилась. А он осторожно и ласково гладил ее по голове, пока она не уснула снова. Как будто она была маленькой девочкой. Они никогда об этом больше не вспоминали.
– У тебя есть, кому починить крышу? – спросил Дэнни, протянув ей пару перчаток. – Я могу порекомендовать одного парня.
Вот в этом и был весь Тоди – он мог порекомендовать парня, но не стать им. Кое-какие вещи никогда не меняются. Минна не понимала, утешало это или печалило.
Может, все потому, что она снова влюбилась в Дэнни? Может, она смогла бы все наладить, выйти замуж, научиться ровно складывать носки и готовить запеканку, делать все, что делают нормальные жены. Она даже попыталась представить – каким было бы их будущее с Дэнни, но перед глазами стояла только его детская – немного помятые логотипы команды «Нью-Йорк Рейнджерс», пластиковые жалюзи и банка с морскими ракушками на подоконнике.
И она тогда не могла его соблазнить. Минна решила, что непременно должна это сделать, как в старые добрые времена. Только тогда у них так и не зашло дальше поцелуев и нежных прикосновений. Но он не был геем. Минна знала, что у него была дочка старше Эми, так что у него в этом плане все было нормально.
– И все-таки, что здесь произошло? Здесь как будто что-то взорвалось… – Дэнни отошел от Минны и приблизился к дыркам в крыше. – Зато теперь отсюда вид отличный! – засмеялся он. Его смех был таким же, как прежде.
– Я не знаю, – призналась Минна, – Трентон так и не сказал ничего вразумительного.
Она снова почувствовала, как внутри нее закипает гнев, которому некуда было выйти – он кипел внутри, как вода в кастрюле, накрытой крышкой.
– Я был с другом, – сказал Трентон, а Минна резко ответила:
– С другом ? Я тебя нет друзей!
Он замолчал и посмотрел на нее с такой обидой и упреком в глазах, как будто это она была во всем виновата.
После этой паузы он пробурчал:
– Это был спиритический сеанс.
Минна почувствовала, как ее горло сдавила ярость, она расползлась по груди, а потом и по всему телу. Сколько времени она так стояла и молчала? Кто знает…
– Сеанс… – вкрадчиво повторила Мина. – Зачем?! Из-за твоей идиотской фантазии про призраков?!
– Они реальны, Минна! – Голос Трентона стал надрывным и пронзительным. – Они существуют!
– Ты чуть не убил Эми!
– Но с ней все в порядке! Я вытащил ее!
Она дала ему пощечину. Со всей силы. Но даже это не помогло унять бушующий гнев. Может, это и есть та искра, от которой разгорается пламя? Такое сильное и неистовое, что может уничтожить всю Вселенную.
– Бедный парень, – сказал Дэнни, – ему тут, наверное, одиноко.
– Нам всем тут одиноко, – проронила Минна до того, как успела себя остановить.
– Сложно поверить в то, что ты не нашла себе пару, Мин, – сказал Дэнни и на миг притронулся к ее руке, – ты всегда была самой популярной девушкой в городе.
Минна отвернулась от него. Ее тошнило от вида обгоревшей крыши и чистого голубого неба. Она всегда  была одна. Вот в чем проблема. Это как постоянный голод…
Минна думала, что с появлением Эми что-то изменится, но теперь дочка подрастает, и скоро Минна снова останется одна.
Дэнни присел на корточки и начал разбирать мусор. Штанины у него были немного короче, чем нужно, и поэтому Минна видела его когда-то белые, а теперь немного пожелтевшие носки. Но она делала вид, что ничего не замечает. Хотя ему было всего лишь тридцать, он выглядел немного старше. А вот Минна чувствовала  себя гораздо старше своих лет, настолько она устала.
– Посмотри-ка. – Он выудил из пепла что-то цветное. Розовая рубашка с рисунком из черепов. Один из рукавов полностью сгорел, – это не твое?
– Нет, – сказала Минна и вспомнила, что Трентон что-то говорил про друга. Но как он тут мог с кем-то познакомиться? Этого быть не может. И она продолжила, – можешь выкидывать. – Но это напомнило ей еще кое о чем. – Как идут дела с поиском той девушки, Вивиан?
– Да пока так себе, – сказал Дэнни, сортируя мусор и укладывая его в мешки. Было здорово смотреть на то, как бегают его тонкие пальцы – они были длинными и гибкими, как будто от другого человека. – Ее родители уже вернулись из Африки, так что, думаю, скоро нам улыбнется удача.
Минна видела, что ему очень нравилось говорить о своей причастности к расследованию. Все мужчины любят ощущать собственную важность. Отец всегда требовал, чтобы все ее признавали, он как будто выжимал ее из людей, как воду из полотенца.
– Она не случайно приехала сюда, – продолжал Дэнни, – ее родители проводили здесь лето пару раз, когда она была маленькой. Может, она была тут с кем-то знакома. Может, с каким-нибудь мальчиком…
– Сколько времени уже прошло? Две недели? – Минна не понимала почему, но она вдруг почувствовала сильное желание сказать то, что все боялись произнести: девушка мертва! Она определенно уже умерла! – Ты же не думаешь, что она до сих пор жива, да?
Он не ответил Минне, даже не посмотрел на нее. Повисло молчание.
– Я помню твоего отца, – сказал Дэнни, – что он там выпускал? Бумагу?
– Кажется, картон, – ответила она, – картонки для открыток, коробки для хлопьев, что-то типа того. Но он продал компанию уже много лет назад.
– Он был хорошим парнем, – произнес Дэнни.
– Козлом он был, – обронила Минна.
Он сделал вид, что не услышал.
– Я помню, как мы тусовались у тебя дома в гостиной и пытались скрыть, что пьем пиво. Твои родители были наверху, и О’Мэйли уже хотел отнести пустые бутылки себе в машину. И тут зашел твой отец. Мы думали, что он будет в ярости, а он только открыл бутылку скотча и налил нам всем, – Дэнни усмехнулся, – он хотел повеселиться с молодежью.
– Он хотел своим скотчем похвастаться, – раздраженно сказала Минна. Вокруг был только сплошной мусор – надо больше мешков! И Дэнни убирался как-то очень медленно.
– Я подумал, что это было мило с его стороны. А еще он разрешил нам переночевать у вас. Пятнадцать человек в одной гостиной! Я помню, что близнецам Миллер нужно было домой, но они были слишком пьяны, чтобы садиться за руль, и твой папа отвез их домой. Было около двух часов ночи, на улице были заморозки. Помнишь?
– Нет, – призналась Минна. Она пыталась представить, как отец пытается завести машину. С его губ срываются облачка теплого дыхания и растворяются в морозном ночном воздухе. Он одет в старую куртку поверх полосатой пижамы и, может, в старые ботинки, в которые он сунул ноги перед выходом из дома. Снег заметает двор, дует холодный ветер, а отец пытается очистить ветровое стекло от ледяной корки. Чтобы отвезти ее друзей домой. Минне не нравилось так о нем думать – у нее сразу же появлялось чувство, что она плохо его знала и, возможно, упустила в нем что-то важное.
– А еще я помню, как он каждый день приходил к нам домой, когда они с твоей мамой развелись. Ты тогда много времени проводила у нас и не хотела с ним разговаривать. Но он все равно приходил к тебе.
Как же Минна хотела сказать, чтобы Дэнни заткнулся! У нее затряслись руки.
– Он пришел на наш выпускной. Сделал, наверное, тысячу снимков на свой фотоаппарат. И он гордился тобой и восхищался: «Посмотрите на самую красивую девушку в зале! Это моя дочь!»
Минна ничего такого не помнила. У нее неожиданно сильно кольнуло в сердце и очень захотелось плакать.
– Как ты думаешь… – ее голос сорвался. Она сглотнула и начала заново: – Как ты думаешь, некоторые люди не могут быть счастливыми?
Эти слова вырвались из нее невольно – она даже не собиралась задавать такой вопрос.
Дэнни приблизился к ней. Они оба все еще сидели в куче пепла. Все было бы смешно, если бы не было так грустно.
– Эй… – тихо сказал он, – эй, Мин, посмотри на меня.
И она посмотрела. Прямо ему в глаза. Они были карими, добрыми и совершенно потрясающими. А еще – нормальными. Как и весь Дэнни. Наверное, он был единственным нормальным человеком, из всех, кого она когда-либо знала.
– Ты точно будешь счастлива, Мини-Маус.
Он назвал ее старым прозвищем, которое сам же ей когда-то и дал. Дэнни протянул руку и осторожно смахнул слезу с ее щеки большим пальцем. У него были мозолистые, теплые и надежные руки.
Вдруг Минна подумала, что действительно может стать счастливой! Что это и был ответ! Она порывисто поцеловала его, стараясь засунуть свой язык как можно дальше в его мягкий рот.
– Подожди! – выдохнул Дэнни, отстраняясь.
– Нет! – Минна обвила руками его лицо, толкнула Дэнни на пол и оседлала его, прижавшись к нему грудью. Она хотела поскорее оказаться там, внизу, где она чувствовала себя уверенно, где было тихо и даже биения сердца было не слышно.
– Подожди, подожди! – Он схватил ее за плечи и оттолкнул. Дэнни вытер рот рукавом, как будто он был грязным. Минна увидела сочувствие в его глазах. Внутри у нее все похолодело. – Хватит!
– Да что с тобой такое?! – Она сама не узнала свой голос – он словно доносился издалека и был каким-то чужим, высоким и визгливым. – Ты голубой, что ли?!
– Я женат, Мина. – Дэнни смотрел на нее с грустью и состраданием, как будто она была маленькой девочкой, а он собирался сказать, что ее любимый котенок умер.
– Ты же сказал, что вы разошлись!
– Минна… – вздохнул он и потер лысеющий лоб. – Это все неправильно…
Она встала на негнущихся качающихся ногах. Минна хотела унизить его, растоптать, показать, что ее на него плевать! Хотела найти его слабое место и давить на него, давить!
– Ладно, я все поняла. Не зря же в школе все думали, что ты гей.
В его глазах промелькнула злость. Минна торжествовала – она нашла!
Но Дэнни не закричал на нее, не стал ругаться. Он просто встал и пошел к лестнице.
– До встречи, Минна, – сказал он уставшим голосом.
– Поэтому я трахалась с Питером Контадино! – бросила ему вслед Минна. Она не понимала, что говорит, не контролировала себя, как будто напилась до чертиков. – На выпускном! Потому что ты отказался! Потому что все считали тебя голубым!
Дэнни застыл на лестнице. Минна видела, как напряглась его спина. Сейчас он развернется, сейчас начнет на нее кричать, хотя бы посмотрит на нее!
Но он ничего не сказал. И не обернулся. Весь мир Минны готов был обрушиться в пропасть.
Дэнни ушел вниз по лестнице, оставив ее одну.

Эми

У всех взрослых есть секреты. Так сказал дядя Трентон. Теперь и у Эми был свой секрет, значит, она уже взрослая, как дядя Трентон и мамочка.
Секретом была мертвая девочка, которую звали Кэти. Но Эми никому не могла рассказать ни про нее, ни про то, что ее звали Кэти, ни про то, что она пахла цветами, а не землей или грязью.
– Запомни, Эми, – сказал дядя Трентон, – мы рассчитываем на тебя. Ты уже большая девочка, и мы на тебя полагаемся.
Эми пообещала, что никому не скажет, потому что ей понравилась мертвая девочка, и она не хотела, чтобы у нее были неприятности. Мертвая девочка Кэти вынесла Эми из огня и стояла в коридоре, держа ее на руках, пока дядя Трентон кричал в трубку и вдалеке выли сирены пожарной машины. Когда носочки Эми стали мокрыми от пота, мертвая девочка помогла ей их снять, и даже сама сняла свои туфельки и носочки, чтобы они вдвоем сидели босые.
– Тссс, – сказала она, когда приехали пожарные, и деревья за окном стали красными и синими от их сирен. Мертвая девочка улыбнулась и приложила палец к губам Эми. Палец немного пах дымом. – Меня тут не было.
А потом она исчезла в темноте, держа в руках свои туфельки.

Часть VII
Ванная

Элис

Прошло четыре дня после пожара и после того, как Сандра объявила мне бойкот. Хотя она меня раздражала своей болтовней, и обычно я хотела, чтобы она замолчала, сейчас я скучала по разговорам с ней.
То же самое было, когда умер Эд. Я ждала этого, молилась об этом, мечтала, как люди мечтают об отпуске на тропических островах. Однажды была жуткая гроза и ливень, и мы вынуждены были сидеть дома четыре дня. Мы уже начали сходить с ума от скуки. Эд стрелял по воронам, рассевшимся на дереве через дорогу, из окна в ванной и часто промахивался. Наконец он напился виски и уснул, сжимая в руке ружье. Я проснулась посреди ночи и стояла над ним, глядя на его спящую фигуру и соблазнительно поблескивающий ствол ружья. Я думала: «Я могу сделать это. Я действительно могу». Я стояла так долго, мне казалось, что прошло несколько часов. Пальцы на ногах онемели от холода. И вдруг Эд перевернулся во сне, и я увидела его лицо, освещенное луной, на подушке и в ужасе отпрянула назад.
А потом это произошло. Двадцать второго марта семьдесят второго года. Я варила кофе и жарила яичницу с беконом на кухне. Мэгги уже на тот момент жила в Сан-Франциско. Эд брился наверху. Вчера мы опять сильно поругались. Он пришел домой очень поздно. И он был пьян. Я засунула два пальца в рот, чтобы меня затошнило, и он на меня не набросился.
Я услышала громкий стук, как будто наверху упал тяжелый мешок. Я нашла Эда в ванной – он лежал на полу без штанов, сжимая в руке бритву. К его лицу прилип небольшой кусочек туалетной бумаги, потому что он порезался и хотел остановить кровь. Он умер, не приходя в сознание, еще до того, как его доставили в больницу.
Врачи сказали, что это был сердечный приступ. Так иногда бывает: частое потребление алкоголя в больших количествах, много жирной пищи, большая нагрузка на сердце. Наш организм – это всего лишь комок проводов под напряжением. Они подсоединены к клапанам и переключателям, которые могут выключить всю систему в один миг.
Эд даже не закончил бриться. Когда я зашла в ванную и увидела его, то заметила щетину на правой стороне лица. Я вызвала «Скорую» и – не знаю, что мною тогда двигало – села на пол, положила его голову себе на колени и добрила его. Ему нравилось быть гладко выбритым.
Я не ожидала, что буду скучать по нему. Я думала, что его смерть принесет мне лишь облегчение. И я чувствовала себя свободной, как никогда. Иногда даже смеялась от этой мысли, так что на похоронах мне приходилось следить за собой и выглядеть печальной и расстроенной, хотя мне хотелось петь и танцевать. Вечером я ходила по дому и трогала вещи, которые теперь принадлежали только мне – диван, на котором он больше не будет сидеть, стулья, которые он больше не будет разбрасывать, и посуду, которую он больше не будет бросать в меня.
Но иногда я просыпалась среди ночи и пыталась в полудреме нашарить Эда рукой. В доме было необычайно тихо. Я подсознательно ждала, что вот-вот раздастся звук его шагов, что скрипнет дверь, что его громкий голос раскатится по дому. Еще несколько месяцев я ожидала, что вот-вот он крикнет: «принеси пива!», «давай быстрее!» или «где ужин?». И когда у меня по утрам пригорал бекон, я думала, как зол будет Эд, спустившись к завтраку, но потом вспоминала, что он никогда больше не спустится. Я так долго несла на себе это бремя, что, когда его сняли с моих плеч, я растерялась от этой легкости. Как ползучая лоза, которая вьется вокруг дерева – она и поддерживает, и убивает его одновременно. Даже отсутствие боли может вызвать дискомфорт, когда вы к ней привыкли.
Я все-таки не верила до конца, что он умер. Не верила, что он ушел навсегда. Я думала, что однажды он вернется. Я ждала его и боялась его возвращения.
Эд любил курить трубку в ванной. Он вырос в сельской местности штата Вирджиния, и ему приходилось делить уборную с пятью братьями, так что, думаю, наша ванная была для него местом уединения. Иногда он смывал воду в унитазе по два или три раза. Эд говорил, что ему нравился этот звук. И даже зимой он открывал окно и сидел перед ним с трубкой, и обои рядом с рамой пожелтели от дыма и копоти.
Через два месяца после его смерти я проснулась ночью и поняла – Эд вернулся. Я чувствовала запах дыма из его трубки. Он просачивался в спальню из ванной. Я знала, что открою дверь и увижу его, сидящего перед окном с белыми коленями и взъерошенными волосами, как у птенца. И он скажет: «Элис, возвращайся в постель! Может человек хоть пять минут побыть один?»
Но в ванной никого не было. Только унитаз, ванна, старые желтые обои и закрытое окно. И в тот момент я поняла, что теперь всегда буду одна.
Я села на крышку сиденья унитаза и прислонила голову к желтому пятну на обоях. Запах его трубки так сильно впитался в обои, что я хорошо его чувствовала. Я просидела так до утра.

Трентон

Времени у Трентона почти не оставалось.
Увидев призрака и узнав про убитую женщину, он временно пересмотрел свои планы на суицид. Он чувствовал, что у него есть цель – все это было для него загадкой, которая лежала за пределами нашего мира. Как подарок, который был замотан в несколько слоев оберточной бумаги. Трентон думал, что все это связано между собой: их возвращение в Коралл-Ривер, знакомство с Кэти, призрак. Или призраки. Кем бы они ни были.
А кем была для него Кэти? Другом? Знакомой? Он не знал.
А теперь Кэти исчезла. Просто растворилась в воздухе. На следующий день после пожара, когда Кэролайн, Минна и Эми уехали в больницу, чтобы убедиться, что с Эми все хорошо и она не пострадала как физически, так и психологически, Трентон дошел до дома Кэти и обнаружил, что там никого нет. Дом стоял пустой, как будто в нем никто и не жил. Но он все-таки позвонил в дверь и постучал так громко, что спугнул птиц на ближайшем поле.
Трентон обнаружил, что у него даже нет ее номера, хотя он дал ей свой на вечеринке.
– Напиши свой номер у меня на руке, – сказала она, открыла синий маркер зубами и протянула ему, задирая рукав.
Он был так счастлив, что едва не перепутал последовательность цифр.
Но независимо от того, смотрел ли Трентон на свой телефон часами, умоляя его зазвонить, или же запирал в тумбочке и делал вид, что ему все равно – телефон молчал. Трентон даже подумал как-то, что Кэти может и не существовать, что она – всего лишь плод его воображения.
Но Эми тоже ее помнила. Трентон взял с нее слово, что она никому не расскажет про девушку, потому что Кэти нельзя больше попадать в неприятности. Она сама ему так сказала.
Минна и мама общались с ним, как с сумасшедшим, который мог открыть стрельбу в доме, если сказать ему что-то не то. Минна думала, что с головой у Трентона не в порядке – он сам слышал, как она говорила это матери. Она считала, что он специально устроил поджог на чердаке. Ему больше не позволяли оставаться с Эми наедине. Вслух это никто Трентону не высказал, но теперь всякий раз, когда он шел проверить Эми или поиграть с ней, тут же откуда-то выскакивала Минна и утаскивала дочку с собой под любым предлогом – поесть, поспать или погулять.
Может, он на самом деле устроил поджог? Может, это действительно его вина? Может, он и правда чокнутый?
Поминальная служба по отцу пройдет завтра. Девушка-призрак все не оставляла его в покое.
– Как бы я хотела, чтобы они не ругались так часто! – Она сидела на краю ванной. А может, и не сидела. По ней было трудно сказать. Девушка была всего лишь тенью, силуэтом. – Моя мама и отчим тоже постоянно ругались. Потом он ушел. Мой настоящий папа тоже ушел, когда я еще не родилась. Я никогда его не знала. Хоть бы они перестали ругаться!
Девушка так и общалась с ним – какими-то несвязными фразами, воспоминаниями о людях, которых он не знал и никогда не видел, жалобами, произнесенными тихим шепотом. Трентон до сих пор не мог определить, сколько ей лет – иногда казалось, что она его ровесница, а иногда, что она ребенок. Она сказала как-то, что ей было шестнадцать на момент смерти, но, судя по тому, что он знал о девушках этого возраста, это было не так. Она явно была моложе.
Призрак также не сказала ему своего имени. Вроде бы она признала, что она и есть пропавшая девушка, но когда Трентон назвал ее Вивиан, она вдруг расплакалась и стала причитать, что никто не знает, кем она была, и не узнает, потому что теперь это не имеет значения. Она мертва, и все про нее забыли. Пока Трентон не решит умереть и не составит ей компанию.
Другие голоса тоже не умолкали.
– Эй, новенькая, а ты, оказывается, болтушка!
– Оставь ее в покое, Сандра! Она всего лишь ребенок.
– Я с тобой не разговариваю.
– Ты не сможешь вечно меня игнорировать.
– Новенькая, скажи Элис, чтобы она заткнулась…
– Заткнитесь вы все ! – Трентон не отдавал себе отчета в том, что он говорит очень громко, почти кричит, пока не воцарилась тишина. Он пытался посчитать таблетки. Теперь придется начинать заново.
В дверь ванной постучали.
– Трентон? – позвала его мама. – Трентон, с тобой все в порядке?
– Все нормально. – Он пересыпал таблетки в другую руку и снова начал их пересчитывать.
– Ты там уже долго сидишь, – сказала мама.
– Мне надо было посрать, – огрызнулся Трентон.
– Словечки! – вздохнула Кэролайн и отошла от ванной.
Призрак продолжала, как ни в чем не бывало:
– Я не ребенок. У меня день рождения в июле. Мама сказала, что мы можем пойти туда, куда я захочу. Я попросила сходить в «Шесть флагов». – Девушка замолчала на пару секунд. – Как думаешь, она по мне скучает?
– Пожалуйста, помолчи, – сказал Трентон. От этих голосов в его голове как будто ползали мелкие жучки. Еще чуть-чуть и его мозг взорвется.
Девять. Он насчитал девять таблеток.
– Этого недостаточно, чтобы умереть. – снова сказала девушка. Она была совсем рядом с ним. Его раздражало, как быстро она умела перемещаться. Каждое ее прикосновение было как поток ледяного воздуха, как спазм в желудке… – Тебя просто вырвет.
– Откуда ты  знаешь? – Трентон бесился, потому что она была права. Он уже изучил этот вопрос в Интернете и выяснил, что потребуется не меньше двадцати таблеток, чтобы уж наверняка отбросить коньки. Но он не смог украсть так много у Минны за раз.
– Я видела по телевизору.
Девушка опять замолчала.
– Это нечестно! – наконец сказала она, и голос ее задрожал. Она больше не прикасалась к Трентону, но он чувствовал потоки холодного воздуха, исходящие от нее. У него волосы на руках встали дыбом.
– Да, нечестно, – сказал он. Ему вдруг захотелось прижать девушку к себе, обнять, усадить на колени, как он делал с Эми, когда ей снились кошмары. Но это была не Эми. Это был даже не ребенок. И, конечно, он не мог до нее дотронуться. Он даже не видел ее лица – все было очень расплывчато и нечетко.
– Когда ты умрешь, – сказала она, – мы будем друзьями, да? – Девушка немного смутилась – Мы всегда будем вместе, да?
Трентон почувствовал прилив паники. Он об этом и не подумал! Он думал, что просто уснет, что Минна будет рвать у себя на голове волосы от отчаяния и винить себя в его смерти, что одноклассники зажгут свечи в школьном коридоре в его память… Но что если смерть еще более ужасная и унылая, чем жизнь? Что если все станет только хуже? И ничего нельзя будет с этим поделать…
– Не рассчитывай на это, – обронил он, – я не собираюсь тут оставаться.
Но когда Трентон пересыпал таблетки обратно в пустой флакончик от лосьона, где он их прятал, то просыпал две мимо. У него тряслись руки, и колени им вторили.
– Ты останешься, – сказала девушка-призрак, – ты останешься, и мне всегда будет с кем поговорить.
Она начала растворяться в воздухе, сливаясь с кафельной плиткой и старой занавеской для душа с пятнами плесени. Скоро она снова станет тенью. Голосом, который может слышать только Трентон.
– Мне так одиноко, – прошептала девушка.
Он поставил флакончик в самый дальний угол шкафчика с лекарствами, который пах старым лейкопластырем, лаком для ногтей и противной детской жвачкой. Но этот запах его успокоил. Трентон вспомнил про Кэти и про то, как она наклонилась к нему, когда зажигала свечи.
– Мне тоже, – сказал он.

Сандра

Трентон, Минна и Кэролайн заперлись в разных ванных. И никто из них не заперся там по назначению.
Трентон снова пересчитывал таблетки, как будто их количество могло каким-то чудом само удвоиться за пару часов. Кэролайн набирала один и тот же номер и скидывала его. Набирала и скидывала.
А Минна заперлась в ванной с курьером из «Федекс».
Все это напомнило мне старый детский стишок:

Король тогда в подвале
Считал свою казну,
А королева в спальне
Готовилась ко сну.

Служанка возле замка
Сажала кустик роз,
Примчался дрозд – вертлявый хвост
И откусил ей нос.

Мне всегда казалось, что это очень забавно – люди сидят по разным углам, занимаются своими делами, и все счастливы (ну, кроме бедной служанки, которая осталась без носа).
Но на самом деле это не очень-то и весело: все разошлись по отдельным комнатам замка, стараются чем-то себя занять, чтобы не так остро ощущать одиночество.
Прямо как Уокеры в своем огромном доме – расселись по разным ванным и переговариваются только через двери, когда кто-то выходит наружу.
Все ждут чего-то. Что прилетит дрозд, который откусит им нос. Что крыша рухнет. Или что пожар опять начнется.
– О, да, – стонала Минна, – да, да!

Элис

– Закрой глаза, Вивиан, – автоматически крикнула я, хотя знала, что это невозможно. Голый зад Минны в раковине сжимали мясистые пальцы курьера. Как мне хотелось со всей силы хлопнуть ее по бесстыдному заду! Но я не могла, я не была достаточно сильна. Пока.
– Меня зовут не Вивиан, – сказала девушка, – и я знаю, что такое секс!
– Новенькая, – встряла Сандра, – хоть ты скажи Элис, чтобы она перестала быть такой брюзгой.
– Я не брюзга. – Я все эти три дня терпела нападки с ее стороны, и мне это надоело. Мне надоели покачивающиеся в такт ноги Минны и спущенные штаны курьера. Надоели все  Уокеры, которые постоянно раздражали меня своими голосами, запахами, действиями, своей… жизнедеятельностью. Они как жуки, термиты, которые поедают нас изнутри.
Скоро я буду свободна. Еще никогда за все годы моей смерти я не была так близка к свободе, как в те несколько минут – когда огонь разбегался по углам, охватывая стены, пол и потолок, окутывая нас своим обжигающим теплом, а дым, как чьи-то ласковые руки, мягко гнал воспоминания прочь.
– Всем иногда нужна разрядка, – продолжала вещать Сандра. – Знаешь, некоторым женщинам-истеричкам даже рекомендовали покупать вибраторы. Парочка оргазмов – и нервишки снова в норме!
– Фу! – поморщилась Вивиан.
Вот бы только огонь распространился дальше!
– Меня поражает, – сказала я, – как твоя глупость может только возрастать со временем! Вивиан, скажи Сандре, что ее глупость…
– Я не Вивиан!
– А у тебя был вибратор? – Сандра на этот раз обратилась напрямую ко мне. Она была явно очень довольна собой. Минна соскользнула в глубь раковины, курьер зарычал и прижал ее к себе сильнее. У нее было напряженное выражение лица, как у человека, который в агонии испускает свой последний вздох. – Знаешь, тебе бы он помог. Расшевелил бы застой у тебя там, снял бы напряжение маленько. Может, тогда ты не была бы такой занудой.
– У меня был муж .
Минна застонала. Из ее рта вырывалось только одно слово, раз за разом: «Давай! Давай! Давай!» Я подумала про Эда, про Томаса, про жуткую тошноту по утрам, когда я и минуты не могла удержать свой завтрак внутри.
– Ага, конечно, муж у нее был! – издевалась Сандра. – Как мило. Только давай-ка, признайся – ты его ни капли не любила!
– Твои слова имели бы для меня значение, если бы у тебя в жизни были длительные отношения хоть с кем-то, кроме бутылки. Сколько времени прошло до того момента, как нашли твое тело? Два дня? Три?
Сандра замолчала. Минна тяжело дышала, а курьер пыхтел и двигался все быстрее. Он прорычал: «Сейчас… сейчас!»
– Три дня, – спокойно сказала Сандра, – и ты права, Элис. Совершенно права. У тебя был муж. И дочь. И любовник – еще до рождения Мэгги. Его звали Томас, так ведь?
Она говорила вкрадчиво, взвешивая каждое слово. В какой-то момент я захотела остановить ее, крикнуть: «Не надо, не говори этого!», – но не стала.
И она задала тот вопрос, который она обещала не задавать, она поклялась мне однажды своим молчаливым согласием.
Курьер начал подвывать, Минна закрыла глаза, вонзила ногти ему в спину и зашептала: «Нет! Нет!»
– Что случилось с его ребенком, Элис?

Комнаты. Комнаты, в которых я любила, вспоминала, оплакивала.
Кафельная плитка по полу нашей ванной в Бостоне, пар над водой и мамины руки, голые по локоть.
Моя детская. Куклы рассажены на полке над моей кроватью – они становились моими дочками по очереди.
Таблетки. Проволочная вешалка. Кровь на полу в ванной. Облачка хлопка залетают через открытое окно и оседают на подоконнике, как снег.

Часть VIII
Гостиная

Минна

Обычно Минна после секса чувствует себя опустошенной, спокойной, как земля, укрытая снегом после метели. Но сегодня ночью ей было ужасно больно. Этот Гарри, Джерри или как там его был просто ужасен! Все они были ужасны. И боль была не физическая. Ныло и болело в зубах, волосах, в горле. Минна понимала, что боль возникла от того, что ледяная корка, защищавшая ее, треснула. Как будто расплавился снег, который укрывал ее душу мягким одеялом.
Тоди – Дэнни – так и не перезвонил. Она отправила ему, наверное, полсотни сообщений – в них она извинялась, шутила, снова извинялась… Но ответа не было. Минна не знала, почему это было так важно для нее. У нее появилось странное чувство, что она упустила что-то очень важное. Трижды проверила, все ли готово к поминальной службе. Мчалась к Эми каждый раз, когда ее казалось, что дочка ее зовет. Боялась, что забыла приготовить ее обед, выкупать или дать витаминки. Минна уже два раза за этот день проверила свои банковские счета, беспокоясь, что ее средства куда-то денутся, хотя и было там денег – кот наплакал. Она положила солнечные очки на стол и тут же забыла, где они лежат. Она включала и выключала телефон и даже сказала матери прислать ей сообщение, чтобы проверить, приходят ли они вообще.
Но чувство беспричинного беспокойства не проходило. Что-то было не так. Минна определенно что-то упустила.
Она принимала слишком много валиума, и теперь запас почти на исходе. Минна вытряхнула пару таблеток себе на руку и закинула в рот, запив глотком красного вина. Винтажное «Бордо». Отличное вино. Они накупили еды с избытком – в холодильнике лежали тарелки с мясной нарезкой, завернутые в пищевую пленку, в столовой стройными рядами выстроились бутылки джина, виски и водки, на блюдах красовались треугольнички сыра и печенья в виде полумесяца, на кухне стояли формочки с лазаньей.
Были еще открытки, которые Минна сама подписала и разослала людям, которых никогда в глаза не видела. Там были написаны какие-то красивые слова, что-то о потере, скорби и соболезнованиях, но они для Минны были теперь только пустым звуком. Они даже звучали как-то неуместно. Она всего лишь хотела поскорее закончить дела и уехать домой. Минна подумала, что по приезде уволит доктора Апшоу или просто перестанет ходить к ней – что там обычно делают с психиатрами?
Никакого исцеления тут нет. И никаких демонов, которых нужно было оставить в прошлом, тут тоже не было. Только два неудачных траха, неудавшийся поцелуй и пожар.
Сейчас она чувствовала себя даже ближе к отцу, чем к Трентону и матери.
Было уже одиннадцать вечера, когда Минна закончила мыть полы, расставлять вазы с цветами, пересчитывать складные стулья, составлять окончательный список гостей и натягивать цепочку на лестницу, чтобы гости не ходили на верхние этажи. Она уже пятый раз заходила проверить Эми – дочка спала в спальном мешке в кабинете (мебели там уже не было), ее волосы, все еще мокрые после купания, рассыпались по подушке. Эми была в восторге, когда Минна сказала ее, что они сегодня будут спать внизу – на верхнем этаже до сих пор пахло гарью, а на потолке были огромные черные пятна и трещины толщиной с палец.
Трентон обосновался в пыльном подвале – так он хотел показать Минне и маме, что хочет держаться от них как можно дальше. Ладно, так даже лучше. Она больше ему не доверяла. После аварии в нем что-то поменялось – внешний вид, манера говорить… А в глазах появилось отчаяние, и Минна не могла понять его причину. Изо дня в день все становилось только хуже. Мама этого не замечала. Она никогда ничего не замечала. Трентону нужна была помощь.
В общем-то, им всем  нужна была помощь.
Минна прошла по комнатам, выключая везде свет. Из подвала донеслись звуки взрывов – наверное, Трентон играет в свою любимую видеоигру, в ту, где надо убивать библиотекарей и полицейских за очки. Она громко захлопнула дверь, ничего ему не сказав. Стрельба стала тише.
Запах дыма повсюду преследовал Минну. Ей казалось, что за каждой дверью бушует пламя.
Нельзя принимать больше валиума. Сейчас его и так мало осталось.
Минна включила свет в гостиной и чуть не закричала от страха и неожиданности – в кресле в углу сидела мама, не издавая ни звука. Рядом стояла бутылка «Джеймсона».
– Господи, мама! Что ты тут делаешь? – Она поняла, что мать так сидела в темноте уже давно. У нее покраснело лицо. Когда Кэролайн поднесла сигарету ко рту, Минна заметила, что она дрожит мелкой дрожью. – Ты ведь не куришь!
– Иногда курю, – сказала Кэролайн и стряхнула сигарету в хрустальную пепельницу, которую Минна поставила на стол специально для завтрашних гостей. Теперь пепельница покоилась на пуфике рядом с бутылкой. Кэролайн пила виски из высокого стакана для воды и уже почти опустошила половину.
– Нет. Ты не куришь, – твердо сказала Минна и открыла окно в комнате. Теперь понятно, почему пахло дымом. – И не пьешь виски.
Мать предпочитала водку – алкоголь без цвета и без запаха, который убивал, как яд кураре: незаметно и тихо.
– Сегодня я пью виски! – сказала Кэролайн и подлила себе еще. – Будешь?
– Нет, – выпалила Минна. На улице пахло вереском и дождем. Она вспомнила, как они с отцом однажды попали под ливень, когда возвращались из магазина. Они бежали, смеялись, перепрыгивали через лужи, и вот бумажные пакеты промокли, и продукты высыпались на мокрый асфальт.
Минна очень устала. И она хотела выпить. Очень сильно хотела. Она отвернулась от окна и сказала матери:
– Да, буду. Я принесу бокал.
Она вернулась в столовую и взяла из буфета невысокий стакан, но потом передумала и достала такой же, как у Кэролайн, а первый наполнила льдом из морозилки. Когда Минна вернулась в гостиную, мать принялась за вторую сигарету.
Минна села на пол рядом с пуфиком. Бедра и грудь болели оттого, что Гарри (или Джерри) слишком сильно их сжимал. Она сидела босая рядом с мамой, скрестив ноги, и это напомнило ей о Рождестве. Не о том, которое было обычно в Калифорнии, когда они ходили в церковь в пляжных сандалиях и открывали подарки в тени пальмы, что росла под окнами. А о том Рождестве в Коралл-Ривер, когда весь мир был покрыт снегом, и маленький Трентон нетерпеливо разрывал оберточную бумагу, добывая свой подарок.
Виски на вкус был просто ужасным, но по желудку сразу же разлилось тепло. Как будто какой-то привлекательный мужчина коснулся ее ниже спины. Мужчины давно уже ее так не касались.
Наверное, целую вечность.
Они немного выпили, сидя в темноте. Голова Минны наполнилась приятным густым туманом.
– Я думаю о твоем отце, – произнесла Кэролайн. Она неотрывно смотрела в окно. – Думаю о том, что мне сказать завтра.
– Скажи правду, – предложила Минна.
– Я не могу. Он ходил налево, все время мне врал, был редким эгоистом, – она покачала головой, – но бывали моменты… когда я думала, что он любил нас. Как-то по-своему. Так, как мог.
Минна ничего не сказала. Ее горло сжалось так, что было сложно даже виски внутрь заливать. Она сильно сомневалась в словах матери.
– Он так вами гордился, – голос Кэролайн срывался, – и тобой, и Трентоном. Когда произошла та авария… я не смогла ему сказать. Он уже был очень болен. У него бы сердце не выдержало…
– Сомневаюсь, – сказала Минна. Она пыталась воскресить в памяти образ отца, но почему-то перед глазами стоял мистер Хэнсли, его дешевые штаны, и противный голос снова зазвучал в ее ушах: «Вот так, Минна. Вот так. Отлично…» Когда он это говорил, то терся об ее спину своей промежностью, а она сидела, застыв от ужаса, и только пальцы ее двигались – она играла Шопена («Этюд до мажор») и Баха («Концерт для фортепиано номер семь»), как будто через музыку она могла убежать от реальности.
Минна налила еще виски и с удивлением обнаружила, что они выпили уже полбутылки. Как же она хотела забыть мистера Хэнсли! Она пыталась засунуть эти воспоминания в самый дальний угол сознания, но, как бы Минна ни старалась, – он оставался в ее голове вместе со своим проклятым стояком.
Отец должен был об этом знать! Он должен был ее защитить!
Минна никогда не думала об этом, но сейчас эти слова как будто выплыли наружу из подсознания, и она поняла, что сейчас расплачется.
Кэролайн все еще говорила про отца:
– Он звонил мне каждую неделю, узнавал, как у вас дела. А иногда – каждый день.
– И почему он мне  ни разу не позвонил? – Минна тоже уставилась в окно, отчаянно борясь со слезами, которые уже пощипывали уголки глаз. Она сделала большой глоток из стакана – надо было хотя бы горло прочистить. И, кстати, теперь виски не казался таким противным.
– Он знал, что ты не возьмешь трубку, – сказала Кэролайн, – ты была так занята… Он знал.
В оконном стекле отразилась тускло горящая лампа и нечеткое лицо самой Минны. Казалось, что вместо глаз у нее пустые провалы. Где-то за окном, в траве стрекотали сверчки. Чего они там распелись? Наверное, у них просто сейчас брачный сезон, но Минне казалось, что они печалятся о ней.
– Меня уволили, мам, – выпалила она. Минна отвернулась, чтобы не смотреть матери в глаза. Она больше так не могла! Глаза закрылись сами собой, и стрекот сверчков вливался в ее душу, как морская волна на берег во время прилива – она накатывала на тьму в душе Минны и отступала, накатывала и отступала… – Я переспала с менеджером по работе с клиентами. Начальство узнало. Это противоречило политике компании…
– Минна… – начала Кэролайн.
Но она уже не могла остановиться. Слова тоже стали как волны – они потоками изливались из нее.
– Помнишь, я работала в «ЛаСалле»? Там был парень, один из стажеров…
– Минна, ты не должна передо мной…
– Знаешь, почему Трентон меня так ненавидит? – Минна резко повернулась к матери. Кэролайн сидела прямо напротив лампы, ее лицо было бледным и испуганным, как у актрисы в кино. – Наши семейные выходные? Помнишь? Мы хотели провести их все вместе. А я позвонила тебе и сказала, что еду к старому другу, и попросила уложить Эми. Но никакого друга не было. Я просто пошла в общежитие к этому парню… Его звали Конрад. Ему было всего восемнадцать… – Минна посмотрела на свои руки. Ее щеки горели, но она удивилась, когда увидела слезы, капающие на ладони. Она и не заметила, как дала им волю.
– Трентон любит тебя, – тихо произнесла Кэролайн.
Но поток слов было уже не остановить. И поток слез тоже. Минна не помнила, когда она в последний раз плакала. Наверное, много лет назад. А теперь все, что покоилось в ее душе под толстым слоем льда, начало оттаивать.
– Я трахалась с другом Дэнни на выпускном. В ванной. Перепихнулась с водителем такси, когда была в колледже. Он всего лишь вез меня к друзьям в Рождественский сочельник. – За окном заливались сверчки, они пели все громче и громче, как будто их песня скоро достигнет кульминации, крещендо, как в «Сюите для виолончели соль мажор» Баха, одном из ее любимых произведений. – Я всегда ненавидела фортепиано. И мистера Хэнсли. Он всегда… терся об меня, когда я играла! Он заставлял меня его трогать…
Все! Сказано! Произведение достигло кульминации, и сверчки замолкли. Теперь, когда она это сказала, Минна чувствовала себя полностью опустошенной. Стояла тишина. Она боялась посмотреть на мать.
– Минна… – наконец сказала Кэролайн каким-то не своим, молодым  голосом. И все. Ничего больше.
Минна знала, что она должна была чувствовать облегчение, злость, разочарование – все что угодно, но вдруг слезы разом высохли, и в душе воцарилась тишина и пустота. И никаких эмоций.
Кэролайн протянула дочери пачку сигарет, и Минна взяла одну и закурила. Дым обжигал горло как очистительное пламя.
Мать с дочкой сидели в темноте и курили. Дом погрузился в молчание. Сверчки несмело снова заводили свою песню.

Элис

Это утро пахло пеплом и розами. Минна и Кэролайн вчера уснули на одном надувном матрасе, под одним одеялом. Кэролайн храпела в подушку, капля слюны из ее открытого рта упала на волосы Минны. В комнате стоял запах виски, окно было открыто, и ветер разбросал пепел от сигарет по пуфику. На улице пахло дождем.
Сегодня суббота – день прощания с Ричардом Уокером. Чем у меня обычно пахли субботы? Яйцами и жареной ветчиной. И волосами в тугом пучке. Синяками, ссадинами – последствиями драки – и ожиданием чего-то неизбежного.
Томас собирался приехать вечером в пятницу. Он сказал, что у него были дела, отложенные на последний момент, и что надо их уладить: например, написать письмо своей невесте о том, что помолвка разорвана и свадьбы не будет. Он велел не ждать его раньше обеда, но я все равно с завтрака ничего не ела – не могла от волнения – хотя очень хотелось. Я так радовалась, так волновалась! Представляла, что сегодня мы будем ужинать уже в дороге, как настоящая пара. Мы сперва проедем много километров по безымянному шоссе в темноте, и только звезды будут освещать нам путь. А потом остановимся в каком-нибудь маленьком ресторанчике у дороги, где еда будет дешевой и ужасно невкусной, и мы потом будем об этом вспоминать и смеяться.
Было уже почти десять часов, и я заволновалась. Я позвонила ему домой. Никто не взял трубку. Наверное, он уже едет… Но время шло, а Томас все не приезжал. Ночь была по-весеннему теплой и приятной, но я почему-то подумала, что дороги могут быть закрыты – наводнение или что-то еще. Хотя дождя не было. Но, может, оползень сошел с холма – все ведь бывает!
Но я бы узнала. Он позвонил бы. Или кто-нибудь еще позвонил бы мне. Но шли часы за часами, а Томаса не было. Я сидела в гостиной с чемоданом у ног, пока тьма смыкалась вокруг меня, как будто я медленно погружалась в бездонный колодец. Иногда случайные звуки с улицы – крик койота или порыв ветра – вселяли в меня надежду. Стрекот сверчков мне казался отдаленным рокотом двигателя его машины, а шуршание ветра в траве – его шагами.
Тьма начала отступать. В комнате снова появились знакомые – и одновременно незнакомые – очертания: диван, лампа, чемодан, телефон… Они выплывали из ночных темно-фиолетовых теней на свет.
Ребенок беспокойно толкнулся.
Мы уже выбрали имя: Томас – для мальчика, Пенелопа – для девочки.
Та суббота тоже пахла пеплом.

Трентон

Она сказала:
– Это совсем не больно.
Теперь ее голос звучал тихо, как шепот.
– Откуда ты знаешь? Ты же, наверное, уже не помнишь!
В гостиной уже собирались гости. Трентон из ванной слышал монотонное журчание их голосов. Интересно, многие ли из гостей действительно знали и любили отца? Наверное, ни один из них.
Костюм был жарким и кололся.
– Страшно только сначала, до… этого , – сказала девушка-призрак, – а потом ты просто обо всем забываешь.
Тринадцать таблеток и бутылка водки. Этого достаточно? Трентон еще принес коробку апельсинового сока – если его вырвет после пары рюмок водки, какой во всем этом будет смысл?
Он слышал, как Минна сказала кому-то: «Спасибо, что пришли». Ее голос был более напряженным, чем обычно. Трентону даже стало жаль ее и Эми. Когда-то он любил Минну, а она любила его. Он помнил, как на Рождество она подсаживала его, чтобы он мог повесить звезду на вершину елки.
Трентон думал о том, что, наверное, и на его поминки придет куча лицемеров, которые будут только притворяться скорбящими, а на самом деле они приползут в их дом, чтобы поесть и выпить на халяву. Он думал: решит ли мать его кремировать и какую урну она выберет для его праха. Наверное, самую простую – под стать его простой, ничем не примечательной, ничтожной жизни.
Он не был уверен на сто процентов, что хочет умереть. Но и жить тоже не хотел.
Трентон налил полстакана водки и разбавил ее соком. Первый же глоток чуть не вызвал рвоту. Он ненавидел водку и не понимал, почему мать может пить ее так легко – она же противная и горькая! Трентон заставил себя сделать три больших глотка и закинул в рот две таблетки валиума, борясь с тошнотой.
В гостиной Минна говорила гостям что-то вроде: «Спасибо вам за цветы» и «Мы уверены, ему бы это понравилось». Ее голос становился все тише, как будто Трентон слушал ее со дна моря.
– Я буду здесь, – сказала призрак, – я буду ждать тебя.
Ее голос был совсем рядом. Трентону стало жарко. Рубашка заколола еще больше. Он расстегнул воротничок. А потом снова потянулся за стаканом. Неожиданно его рука как будто стала прозрачной, и он увидел раковину за ней и тень от стакана. Забавно, что старая раковина и стакан переживут его. Они останутся тут, когда его не станет. Был ли смысл жить дальше, если ты ничем не лучше раковины в ванной и ржавого крана?
«Где Трентон? – услышал он голос матери. – Никто не видел Трентона?»
Он вытряхнул на ладонь еще одну таблетку. Она была синей, как мятная конфета. Прикольно: у смерти мятное свежее дыхание.
Будет ли он по чему-нибудь или по кому-нибудь скучать? А по нему будут скучать?
– Я так рада, – сказала девушка. Ну, по крайней мере, ему показалось, что она так сказала. Ее голос звучал как эхо всех голосов, что он прежде слышал, – я рада, что ты скоро будешь со мной.
Он закинул таблетку в рот. Положил на язык. В штанах что-то задрожало – наверное, это была предсмертная агония или предсмертная эрекция – последнее унижение. И тут он понял, что это телефон вибрировал в кармане брюк. Пришло сообщение. Он негнущимися пальцами еле-еле достал его из кармана, выплюнул таблетку на руку и осторожно положил на краешек раковины.
Трентон дрожал. Он оперся на стену, заморгал и заставил глаза сфокусироваться, хотя мир уже начал вертеться в сумасшедшей свистопляске.
Сообщение от неизвестного номера.
– Не читай! – воскликнула призрак. Он ее уже не видел, но по-прежнему мог слышать. – Это уже не важно.
«Это Кэти, – гласило сообщение. Слова то появлялись, то исчезали. Трентону пришлось держать телефон двумя руками, чтобы хоть что-то разглядеть. – Где ты? Я сейчас приду. Мне надо тебе кое-что рассказать».
– Пожалуйста, не оставляй меня, Трентон, – взмолилась девушка. Но он перечитывал сообщение снова и снова, почти явно ощущая запах сигарет и цветов. Запах Кэти. Трентон постепенно возвращался из мира теней и призрака уже почти не слышал.
«Я дома, – набрал он непослушными пальцами. – Жду».
Он еще отпил из стакана и открыл кран. Вода потекла в раковину, как поток гостей в их дом. Трентон склонился над унитазом и дал яду, который он проглотил, свободно выйти из него.

Сандра

Ричард Уокер был гораздо популярнее после смерти, чем при жизни.
Так много народа в нашем доме не было уже давно. Это как ехать в переполненном лифте на сорок второй этаж – кто-нибудь обязательно пернет. Столько запахов, столько вони изо рта, столько пустых разговоров и лживых улыбок, столько помады на губах и зубах, столько попыток мужиков почесать яйца через штанины неудобных костюмов, пока никто не видит.
Основное действо происходило в гостиной, где Минна и Кэролайн расставили рядами раскладные стулья напротив камина – как будто к свадьбе приготовились. Никакой кафедры, никакого священника – только Минна с микрофоном, взятым напрокат, несколько ваз с цветами и большой портрет Ричарда Уокера (профессиональный снимок, наверное, сделанный для его компании). На снимке он улыбался, немного наклонившись к камере, как будто хотел рассказать фотографу какой-то секрет.
– Он всегда так хорошо выглядел, – сказала одна из женщин и покачала головой, как будто Ричард сам был виноват в том, что начал стареть и дурнеть.
– Да, это все так ужасно! – надрывно проговорила другая, смакуя джин с тоником.
– А дядя тут? – спросил маленький мальчик, показывая на небольшую мраморную урну на камине под улыбающимся фото Ричарда.
– Только его тело, – сказала его мама, как будто это все объясняло для ребенка.
Малыш уставился на урну, теребя карман своего маленького пиджачка.
– Как он туда влез? – наконец спросил он.
Женщина с джином повернулась к мальчику, улыбнулась, показав всем свои перепачканные в помаде зубы, и сказала:
– Они его сожгли, зайка.
Ребенок заплакал.

Когда мне было пять или шесть лет, нашу соседку, миссис Гернст, задавил поезд. Когда я стала старше, то начала думать, что, возможно, это и не было несчастным случаем: поезд был ночной, и что делала на путях в столь поздний час больная и располневшая от старости бабушка, которая едва могла передвигаться? Но тогда мать мне сказала: «Пути Господни неисповедимы». Ага, как будто Богу было угодно раскатывать в блин старую женщину, которая и мухи при жизни не обидела! И Он как бы говорит нам: вот что Я сделаю с тобой, если ты не будешь прибираться в своей комнате, чистить зубы или читать Евангелие.
Они как-то – не спрашивайте меня как – умудрились собрать ее по частям, красиво уложить в большой деревянный гроб и выставили на всеобщее обозрение, как тушку карпа, из которого отец моего друга Билли сделал чучело и повесил себе на стену на деревянной панельке.
Это одно из моих ранних детских воспоминаний: похороны миссис Эсси Гернст. Тогда я впервые увидела мертвеца. Я помню, что пока шло прощание, мы с Билли Иверсоном и Патти Хорн играли в дальней комнате, где пахло папиными носками и порошком, который мама засыпала в комод от муравьев.
Билли сказал, что, если поцеловать миссис Гернст в губы, она очнется. Он заверил меня, что если я поцелую ее, то она проснется и отдаст мне все ее состояние – миссис Гернст была очень богатой женщиной.
Какого черта я должна была ему не поверить? Ведь в сказках все именно так и делали!
А вот что еще: однажды мы с Сисси играли в Принца и Белоснежку. Мы напились бренди – она стащила его у родителей – и лежали на берегу ручья на мягком покрывале из мха. Стоял один из тех летних солнечных дней в Джорджии, когда ты чувствуешь себя как внутри калейдоскопа – все вокруг играет яркими зелеными, голубыми и желтыми пятнами. Я была сонная от жары и бренди, так что перевернулась с боку на бок очень медленно и лениво. Сисси облокотилась на правую руку и склонилась надо мной.
– Давай ты будешь Белоснежкой, а я – Прекрасным Принцем, – сказала она.
И до того, как я успела спросить, что это значит, она наклонилась и поцеловала меня. Ее губы были сухими и сладкими, а от мокрых после купания волос пахло кремом от загара и дезодорантом.
– Зачем ты это сделала? – Я помню, что я смеялась, хотя мне почему-то было страшно.
– Теперь ты никогда не умрешь, – сказала Сисси и тоже засмеялась.
После официальной церемонии взрослые ушли на кухню пить кофе и болтать ни о чем, посматривая на часы и прикидывая, сколько еще они могут пробыть в гостях, чтобы не показаться невежливыми. А мы с Билли пошли к гробу – он подсадил меня, чтобы я могла заглянуть туда. Рядом с телом миссис Гернст лежали две фарфоровые фигурки кошек, которые она коллекционировала. Ее кожа пахла какими-то химикатами и немного деревом. Губы были сухими и тонкими как листы бумаги.
Я помню, как закричала мама, и я от неожиданности упала прямо на голову Билли, который залился полоумным смехом, как маньяк. Мать оттащила меня от гроба за юбку и задала хорошую порку прямо перед трупом миссис Гернст, а потом пришел отец и вытащил нас обеих на улицу.
Тогда я подумала, что мама злилась оттого, что я неправильно поцеловала миссис Гернст – она ведь не проснулась! Старушка была мертва, как и прежде.
Это, кстати, была моя любимая часть в сказках. Не банальное «жили долго и счастливо» в конце – даже в детстве я понимала, что это бред сивой кобылы. А именно поцелуй – действие, которое пробуждает ото сна, которое все исправляет, после которого все становится хорошо. Это было даже лучше, чем исповедь, после которой Иисус принимает тебя в Свои объятия.
Вот в чем, возможно, была наша с Элис проблема – мы ждали Прекрасного Принца.
И мы ждали – и ждем  – наш волшебный поцелуй: прощение.

Минна

Минна увидела Дэнни в гостиной, когда мама произносила свою речь. Сначала она подумала, что он пришел поддержать ее или выслушать ее извинения, но потом заметила, что он в полицейской форме, а рядом с ним стоял еще один коп. Она старалась привлечь его внимание и помахать Дэнни, но это было сложно, потому что она сидела в первом ряду и все на нее смотрели. А взгляд Дэнни был прикован к Кэролайн.
Где черти носят этого Трентона? Минна нигде не могла его найти.
– Можно не знать человека всю жизнь… – говорила мама, и Минна отвернулась, как будто она говорила про нее. И Кэролайн действительно смотрела на нее. Этого не было в ее речи, когда она репетировала перед Минной сегодня утром. Они обе притворялись, что ничего не произошло и они не спали под одним одеялом, как нормальные мама и дочка.
– Я была замужем за Ричардом двадцать два года, и все же он в каком-то роде оставался для меня загадкой, – продолжала Кэролайн. Все молчали, кто-то кашлянул. Минна смущалась от того, что мама смотрела прямо на нее, и хотела отвести взгляд, но не могла. – Но кое-что я знала о нем наверняка: Ричард умел наслаждаться жизнью, как никто другой. Иногда он мог в этом переусердствовать. – По комнате прокатились редкие смешки. – Однажды он решил, что мы все должны пойти в поход. Он потратил неделю, чтобы выбрать самые лучшие палатки, самое лучшее место для рыбалки и сбора ягод. Он сам  хотел наловить рыбы и набрать ягод и не позволил мне взять с собой даже баночку консервов. Ну, наш поход длился примерно полчаса. Меня сразу же покусали комары, Минна заработала ожоги от ядовитого плюща, и все жутко проголодались. В итоге ночевали мы в мотеле.
Теперь засмеялись уже все гости. Минну сковал страх: она забыла. Она совсем забыла про тот поход, а сейчас, после слов матери, вспомнила, как отец ходил по берегу реки в широкополой шляпе с перьями, как переливалась на солнце голубая речка, как отец звал ее поплавать, как он осторожно и заботливо протирал ромашковым лосьоном ее руки, все красные от ожогов от плюща.
Что еще она забыла? Сколько еще приятных и хороших моментов, связанных с отцом?
Минна знала, что он любил жизнь. По-своему и не всегда правильно, но любил. Из-за этого возникали проблемы, но они все были как небольшие черные точки на блестящей глянцевой фотографии его жизни.
Впервые в жизни к ней пришла мысль: может, во всех их проблемах и разногласиях был виноват не только отец?
– Когда люди умирают, прощать их становится проще, – сказала Кэролайн. Она опустила глаза на бумажки, которые держала в руках, и Минна знала, что она не читает по ним. Когда Кэролайн вновь подняла глаза, в них застыла мольба. – Мы всегда старались сделать все, что от нас зависит… – Она наконец-то перестала смотреть только на Минну и обвела взглядом всех присутствующих. Минна не могла понять, была ли мама пьяна или нет. Кэролайн никогда не говорила так искренне, даже – или особенно – когда она была пьяна. – Я очень любила Ричарда, даже после развода. И мы всегда были очень близки. – Ее голос задрожал, и Минне пришлось вцепиться в стул, чтобы не сорваться и не убежать прочь из гостиной. – Я прощаю его за все. В том числе и за то, что он умер, хотя знал, что я буду очень по нему скучать. Мне есть еще о чем сказать, но ведь так всегда. Всегда остается что-то, о чем можно долго говорить.
Гостям понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что речь Кэролайн окончена – так странно она все подытожила. И только после того, как Кэролайн присела рядом с Минной, гости начали тихо переговариваться. Если бы это был спектакль, они бы зааплодировали, но вместо аплодисментов раздались вздохи, всхлипы и скрип стульев. А потом место у микрофона занял Грег, двоюродный брат Минны.
– Ну как тебе? – прошептала Кэролайн. От нее пахло водкой. Значит, он не трезвая. Но это уже не важно. Вместо ответа Минна сжала ее руку. Она боялась, что если заговорит, то опять расплачется.
Но, слава богу, все закончилось быстро. После Грега слово взял муж сестры Ричарда, так как она отказалась приехать, ведь всю свою сознательную жизнь брат с сестрой только и делали, что ссорились. Потом речь произнес деловой партнер Ричарда, и Минна отметила для себя, что выглядит он даже лучше, чем раньше. Но еще до того, как она успела задаться вопросом, женат он или нет, все закончилось. Ну, по крайней мере, большая часть поминок была позади. Гости окружили Минну. Они подходили по очереди, прикасались к ее рукам своими ладонями – гладкими, мозолистыми, шершавыми как старая бумага – и участливо шептали «мне так жаль» и дышали на нее алкоголем и мятными леденцами.
Минна увидела, как Дэнни пробирается к ней сквозь толпу, отодвигая людей вежливо, но твердо. На нее он даже не смотрел. Но прежде, чем она смогла его окликнуть или вообще хоть что-то сказать, он быстро прошел мимо и остановился перед Кэролайн.
– Миссис Уокер, не могли бы мы с вами отойти куда-нибудь и поговорить? – сказал Дэнни напряженным голосом. В тот же момент Минна заметила другого копа, который стоял позади, заткнув большие пальцы за ремень. У него были угри и герпес на губе, и выглядел он как плохой актер, играющий полицейского.
– Я же говорила, – выдохнула Кэролайн, – что у меня теперь девичья фамилия.
– В чем дело? – Минна подошла поближе, специально, чтобы Дэнни на нее взглянул. Он всего лишь на секунду скользнул по ней взглядом.
– Нам очень жаль, что пришлось побеспокоить вас в такой момент, – и, судя по всему, ему действительно было жаль, – но не могли бы мы поговорить наедине?
– В чем дело? – Минна повторила свой вопрос громче, и несколько человек из числа гостей обернулись на них. – Дэнни?
Он глубоко вздохнул.
– Это действительно неподходящее место…
– А это  действительно неподходящее время ! – разозлилась Минна. – У нас тут вообще-то панихида, если ты не заметил!
Гостиная почти опустела. Большинство гостей уже переместились в столовую, чтобы перекусить и обменяться парой значимых и философских фраз о цикле жизни.
– Нам правда очень жаль, – произнес Дэнни, – но поступила жалоба…
– Жалоба? – удивленно переспросила Минна.
– Я ничего не сделала, – поспешно сказала Кэролайн. Но при этом она немного покачнулась, и Минне пришлось придержать ее за руку.
Дэнни посмотрел на своего напарника – Минна справедливо рассудила, что парень с герпесом был его напарником. Но тот ничего не сказал, и Дэнни продолжил сам:
– Нам позвонила женщина по имени Адриана Кадью. Она пожаловалась, что кто-то серьезно надоедает ей звонками. Раз по тридцать в день. Вы что-нибудь об этом знаете?
– Она врет! – выпалила Кэролайн, а затем сказала Минне: – Принеси мне выпить, Минна.
Но Минна не шелохнулась. Имя было смутно ей знакомо, где-то она его уже слышала… Вдруг она все вспомнила.
– Мама… – выдохнула Минна и потерла лоб рукой. Голова неожиданно взорвалась болью: она вспомнила, как они с Дэнни ускользнули с вечеринки Лорен Ламперт на День Независимости и пошли кататься на плоту на пруд Джедни. Что это только что было? Она открыла глаза и боль ушла. И воспоминание тоже.
– Она врет, Минна! Я никогда не говорила с этой женщиной…
– Все звонки поступали с этого номера, – неумолимо перебил ее Дэнни. Кэролайн замолкла.
Господи! Мама что, не знала, что есть такая штука, как определитель номера?! И что любой звонок можно отследить?
Минне хотелось и смеяться, и плакать одновременно.
– Ладно, – сказала она Дэнни, – что теперь?
– Ну… – Дэнни снова повернулся к напарнику, но тут что-то запищало, и мистер Герпес-на-губе вытащил телефон из-за пояса.
– Это Роджерс, – сказал он и отвернулся от Кэролайн и Минны, что-то бормоча в трубку.
Гости, оставшиеся в гостиной, делали вид, что не слушают, но на самом деле держали ушки на макушке. Минне захотелось наорать на них, чтобы они катились в столовую ко всем остальным и спокойно жрали свои закуски!
– Простите, что причиняем вам сейчас столько хлопот, нам жаль, – повторил Дэнни уже в третий раз, и Минна едва справилась с желанием залепить ему пощечину, – но она выдвигает обвинения против вас.
– Обвинения? – повторила Кэролайн, как будто в первый раз не расслышала. Она вцепилась в руку Минны. – Минна, принеси выпить.
– Вы не можете ее арестовать! – сказала Минна настолько возмущенно и настойчиво, как только позволял шепот. – Ты с ума сошел?!
– Я не собираюсь ее арестовывать, – сказал Дэнни таким тоном, как будто Минна сморозила глупость, – может, ты или Трентон отвезешь ее в участок, когда у вас тут все закончится?
– Мы не видели Трентона уже несколько часов, – сказала Минна, цепляясь к словам Дэнни по поводу брата, – и вообще-то он еще не может водить машину.
Кэролайн снова пошатнулась, и Минна опять ее придержала.
– Где Трентон? – запаниковала мать. Как будто алкоголь до сих пор не оказывал на нее никакого действия, а тут вдруг прорвало. – Он был на моей речи?
– Она не может ехать в участок, – сказала Минна, – посмотри на нее! И не говори, что тебе жаль!
– Трентон! Трентон! – кричала Кэролайн. Ее глаза расширились, у нее начался приступ паники. Она схватила Минну за руку так сильно, что кожа девушки покраснела. – Минна, где Трентон? Вечером мы хороним папу! Он должен быть на церемонии!
Напарник Дэнни закончил говорить по телефону.
– Роджерс едет, – сказал он. Его голос был на удивление высоким и ни капли не соответствовал его внешности.
– Он едет сюда ? – удивился Дэнни.
У Кэролайн подкосились ноги, и она чуть не упала, задев стул. Дэнни подхватил ее и осторожно вывел в коридор.
– Кое-что выяснилось, – сказал Герпес после ее ухода, – есть новости о телефоне Вивиан Райт.
Дэнни напрягся, как олень, почуявший хищника.
– Кто-то его нашел? – спросил он.
Напарник покачал головой.
– Нет, с него отправили сообщение, – он повернулся к Минне. Она разглядела, что его глаза сияли, а губы были влажными, – на номер, зарегистрированный на имя Трентона Уокера.

Трентон

Трентона стошнило уже дважды, но его до сих пор лихорадило. Он брызгал себе на лицо холодной водой так ожесточенно, что намочил ворот рубашки. Но ему было все равно. В шкафчике Трентон нашел старый тюбик зубной пасты, – наверное, Минна забыла его выбросить или просто не посчитала нужным, – выдавил немного полузастывшей массы на палец и хорошенько протер зубы и язык. Его снова чуть не вырвало. А потом он еще раза четыре промыл рот водой. Все это время он ожидал, что призрак вот-вот начнет его подначивать: давай же, Трентон, скорее, ты мне обещал! Но она молчала.
Кэти написала еще одно сообщение: «А ты не говорил, что у тебя вечеринка».
Он не успел написать ей, что это не вечеринка, а поминки, как пришло еще одно вдогонку: «Ты где?»
Ванная все еще немного кружилась перед глазами Трентона. Он осторожно выглянул в коридор: там была куча народа. Гости неспешно дрейфовали из одной комнаты в другую, переваливаясь как зомби. Минна включила тихую музыку, она смешалась с голосами гостей. Иногда были слышны смешки. Кто-то пукнул.
Трентон пропустил всю церемонию.
Его бывшая учительница, миссис Андерсон, заметила его и помахала. Трентон отпрянул назад и быстро хлопнул дверь.
«Иди туда, откуда играет музыка, я тебя найду», – написал он Кэти.
«Это самая плохая вечеринка из всех, что я видела», – ответила она.
Мелодия, которая звучала из колонок, была акустической версией песни «Рожденный бежать» Брюса Спрингстина. Трентон отметил про себя, что Минна попала в точку с выбором музыки – его отец был настоящим фанатом Брюса. Минна говорила, что это отчасти из-за схожих биографий – и музыкант, и Ричард были простыми парнями из рабочей среды, которые в итоге нашли свое место в жизни. Трентон вспомнил, как они однажды летом ехали куда-то на отцовском «Мерседесе». Ему было пять или шесть, отец посадил его на сиденье рядом с водителем, солнце слепило глаза через лобовое стекло, басы были такими мощными, что отдавались в зубах, а Ричард выстукивал одной рукой на руле ритм песни. Трентон тогда ощущал себя самым близким другом отца.
Он снова выглянул в коридор и на этот раз увидел ее. На Кэти была толстовка с капюшоном, который она натянула на голову по самое не могу, солнцезащитные очки – она была как яркое пятно в море черных и серых костюмов или как пятно крови на поверхности океана. Трентон пошел было ее навстречу, но она уперлась руками ему в грудь и наспех затолкала обратно в ванную и захлопнула за собой дверь.
– Слушай, – Кэти парой резких движений сорвала с себя капюшон и очки, – у меня совсем мало времени.
Она снова перекрасила волосы. Теперь они были темными, почти как у Трентона.
Трентон был на седьмом небе от счастья. Весь мир вдруг сжался до размеров ванной комнаты, в которой стояла Она – Кэти. Она была наконец-то рядом с ним.
– Я думал, ты сбежала, – проговорил он.
– Ну да, конечно…
– Или родители тебя выставили.
– Они даже не знают, где я, – в ее взгляде на миг проскользнула то ли боль, то ли сильное волнение, – слушай, Трентон, я кое-что должна тебе сказать. Пояснить пару вещей.
– Я был как на иголках после пожара. – Трентона еще немного лихорадило, но это уже, скорее всего, от того, что Кэти стояла рядом. Он даже мог разглядеть ее крохотные веснушки под слоем тонального крема, как маленькие звездочки. – Но я даже Эми велел никому ничего…
– Слушай! – громко прошептала она и сжала его руки. Все это было так неожиданно, что Трентон отшатнулся и сел прямо на унитаз – хорошо, что крышка была закрыта. – Заткнись хоть на секунду! У меня для тебя четыре новости. Четыре вещи, в которых я должна признаться. – Кэти ослабила хватку и отпустила его руки. Трентон замолчал. Девушка принялась нервно ходить по комнате, но ванная была столь мала, что она могла сделать только пару шагов в одном направлении, а потом развернуться и идти обратно. – Первое: я скоро уеду отсюда навсегда.
Кэти нервно барабанила пальцами по разным предметам в комнате.
– И куда?
– Ради бога, просто выслушай ! Второе: я тебе врала. О многом. Но это не значит, что я плохая.
– Ладно. – Трентон очень хотел встать с унитаза. Его бесило, что Кэти мельтешила перед глазами. Но он не хотел, чтобы она снова на него кричала.
– Третье… – Девушка резко остановилась прямо напротив него. У нее были глаза, как у загнанного зверя – большие и умоляющие. – Ты мне нравишься. Ты какой-то придурочный, но ты мне нравишься.
Трентон хотел что-то возразить, но фраза «ты мне нравишься» как будто дала ему под дых. Он даже не мог дышать и боялся даже шевельнуться, чтобы эти волшебные слова не разбежались в панике, как тараканы, напуганные ярким светом.
Но Кэти никуда не убегала, не протестовала, не брала свои слова обратно.
– А четвертое? – спросил Трентон слабым голосом.
И только сейчас Кэти улыбнулась.
– А вот четвертое. – Она упала на колени прямо напротив унитаза, обвила его шею руками и поцеловала.
Трентон был в шоке. И в ужасе. Но только на секунду. Когда ее язык скользнул ему в рот, он почему-то не волновался о том, чтобы не облажаться, а просто пустил все на самотек. Чувство было такое, как будто он пришел домой уставший после трудного дня и упал в мягкую теплую постель.
Ванная как будто исчезла. Осталось только дыхание Кэти и теплые ладони на плечах Трентона.
Поцелуй длился минуты, часы… Трентон услышал в своих ушах нарастающую дробь, как будто барабанное соло, которое вот-вот достигнет кульминации, или как аплодисменты огромной аудитории. И только в следующий момент он понял, что это были не барабаны, а чьи-то крики и быстрые шаги.
Дверь в ванную с треском распахнулась, ударившись о трубу.
Кэти прикусила Трентону губу от неожиданности. Он поморщился и отпрянул от нее.
В дверном проеме стояла Минна, держа Эми за руку. За ними высились два копа. Трентон узнал одного из них – это был тот самый бывший парень сестры.
Дэнни тяжело дышал, как будто пробежал пару километров.
– Вивиан Райт? – спросил он.
Кэти посмотрела на Трентона и обреченно вздохнула:
– Черт…
Эми приложила пальчик к губам и сказала:
– Тссс…

Элис

– Я знала, что она врет! – Новенькая была страшно расстроена: Трентон был еще жив. Она начала плакать, но Сандра грубо ее одернула.
– А ну хватит! Хныканьем ты ничего не сделаешь!
– Тебя никто не спрашивал! – огрызнулась девушка. А потом сказала: – Я же говорила, что я не Вивиан.
– Ты нам много что говорила, – осторожно заметила я и моментально ощутила ее разочарование – им пропиталась вся комната.
Она постепенно забывает, что значит быть человеком. Она все больше растворяется в воздухе, теряя привычные очертания.
– И правда, кто ты такая? – наконец спросила я.
Новенькая пошмыгала носом и заговорила тихим голосом, как будто мышь скреблась в стене.
– Меня зовут Ева. Вернее, меня так звали . Я не помню, кто я и кем была. Я даже не знаю, почему я здесь.
– Добро пожаловать в наш клуб! – устало сказала Сандра, без сарказма и раздражения. Наверное, она, как и я, устала притворяться.
Трентон, Минна, Эми, полицейские и Кэти – вернее, Вивиан – вернулись в гостиную, которая к тому времени уже опустела. Дэнни с напарником расставили шесть стульев полукругом, и все сели.
– Детектив Роджерс будет с минуты на минуту, – сказал полицейский с рябым лицом, – прошу всех пока побыть здесь.
– Я не понимаю, почему вы выбрали дом Дэвисонов? Как вы узнали, что они сейчас в отъезде? – спросил Дэнни у Вивиан.
– А можно значок? – попросила Эми.
– Тише, Эми, – строго сказала Минна, но Дэнни спокойно достал значок и протянул девочке.
– Через Интернет, – ответила Вивиан. Если она и стыдилась своего поступка, то совсем немного: их дом был в списке сезонной аренды.
– Зачем ты это сделала? – спросил Трентон.
Она сверлила взглядом подол толстовки.
– Не знаю. Наверное, просто захотелось развеяться. Побыть кем-то другим. И вообще – это здорово, когда тебя ищет куча народа.
Девушка подняла глаза на Трентона.
– А ты будешь?
– Что?
Вивиан слабо улыбнулась.
– Ты будешь меня искать?
– Да, – сказал Трентон дрогнувшим голосом. Он прочистил горло и сказал уже тверже: – Да.
– Мы закончили? – спросила Минна у Дэнни. – Если вы забыли, у нас тут панихида. Мы сегодня моего отца хороним.
Дэнни смутился.
– Мы все еще не разобрались с вашей мамой. Нужно отвезти ее в участок… – Он оглянулся вокруг. – А где она?
И тут раздался выстрел.

Часть IX
Коридор

Сандра

Оп! А вот и Кэролайн!
Она крепко сжимала в руке пистолет Ричарда Уокера, пока один из гостей пытался его вырвать из ее хватки. Люди вокруг что-то ему кричали, пытались посоветовать, как лучше это сделать, звали полицию. В потолке была небольшая дырка, известка осыпала некоторых гостей, а на пороге дома стояла женщина.
Какой-то брюнет схватил Кэролайн сзади и крепко держал.
– Нет, Кэролайн, прекрати… – кряхтел он.
– Какого черта она здесь? – вопила Кэролайн. – Пусть катится! Прогоните ее! Немедленно!
– Мама. – Минна вышла навстречу матери, и Эми рванулась за ней, но Трентон успел схватить девочку. Копы выпучили глаза и, казалось, вот-вот накончают в штаны от собственной важности. Вивиан отшатнулась.
– Все назад! – скомандовал Дэнни, протискиваясь через толпу. – Все назад!
Гости расступились, перешептываясь и пытаясь не выдать своего волнения и страха.
– Мама, ну хватит, пойдем со мной. – Минна осторожно приобняла Кэролайн одной рукой. Та задрожала, как провод под высоким напряжением.
– Прогони ее! – Она визжала и шипела, как кипящий чайник на плите. Все застыли в страхе, как толпа зевак, ставших свидетелями чудовищной аварии. На лице одной из женщин застыла кривая улыбка, как у тыквы на Хэллоуин.
Минна взяла мать за плечо.
– Тише, мама, успокойся. Пойдем со мной.
Кэролайн не двинулась с места.
– Она не имеет права здесь быть! Не имеет права! – кипела она.
– Хорошо, мама, хорошо… – наконец Минна повернулась к женщине на крыльце. – Кто вы, черт возьми, такая?!
Незнакомка одета во все черное. Пока она стояла в дверях, на солнце, виден был только ее силуэт. Но вот она шагнула в дом. Выглядела эта женщина как собака, которую посадили на цепь и подстригли только наполовину: взгляд испуганный, глаза бегают, как будто она не понимала, куда пришла, хотя была одета вполне для похорон (из-за пояса черной юбки выглядывал краешек трусов, а черная блуза была в каких-то пятнах). У нее были ярко-рыжие волосы, уже седые у висков, забранные в длинную косу.
Ее рот беззвучно открывался и закрывался. Только я, наверное, разобрала, что она бормочет «простите».
Дэнни достал из-за пояса наручники и сделал пару шагов к Кэролайн. Трентон встал между ним и матерью.
– Ты шутишь, да? – сурово произнесла Минна.
– Мне жаль, Минна, – тихо сказал коп, – но выбора у меня нет.
– Ни за что! – выкрикнул Трентон.
Эми заплакала.
– Послушай, – Дэнни наклонился к Минне, – я хочу этого еще меньше, чем ты. Но твоя мама пыталась кого-то застрелить. И у нас есть на нее жалоба. Мне бы очень не хотелось надевать на нее наручники. Если можно спокойно уговорить ее пройти с нами…
– Пошел ты, Дэнни! – выпалила Минна.
– Не усложняй!
Дэнни силой отодвинул Минну от матери.
– Кэролайн Уокер, вы арестованы за…
– Простите.
Это слово, прозвучавшее у двери, даже Дэнни заставило остановиться.
Женщина прочистила горло и повторила:
– Простите. Это моя вина.
– Да кто вы такая? – не выдержал Трентон.
Ее взгляд перебегал от одного человека к другому, не зная, на ком остановиться.
– Меня зовут Адриана, – сказала она, – Адриана Кадью.

Часть X
Столовая

Кэролайн

– Выпей, – сказала Минна и налила Кэролайн еще кофе.
– Я не хочу. – Кэролайн уже отказалась от кофе с сахаром и сливками, сказав, что ей нужно что-нибудь покрепче. Тогда Минна сделала черный кофе. Они с Дэнни смотрели на нее как очень заботливые родители на проблемного ребенка – настороженно и с сочувствием. Между ними на столе высилась груда немытой посуды со следами горчицы и листьями салата. Кое-где еще остались целые сэндвичи.
– Просто выпей, – настаивала Минна. Кэролайн была слишком измотана, чтобы спорить. Алкоголь еще гулял в крови, но уже выветривался. Пистолет в руке, вспышка гнева, крики – все это выплывало из тумана и становилось жуткой реальность.
Минна попросила прощения у гостей и выпроводила их. А еще они с Трентоном уговорили Дэнни не арестовывать Кэролайн до окончания похорон. Слава богу, что все разошлись! Кэролайн не могла перенести всех этих шепотков у нее за спиной и косых взглядов соседей и так называемых друзей. Они наверняка уже судачили о Ричарде и этой женщине… Женщина!
Она сидела на другом конце столовой, в самом углу. Женщина ничего не произнесла с тех пор, как назвала свое имя – ну, только один раз воды попросила. Кэролайн должна была выставить ее из дома! Надо было попросить кого-нибудь вышвырнуть ее за дверь. Но вместо этого она сидела и смотрела, как Минна увивается вокруг Адрианы, предлагая ей печенье или бокал вина, таким голосом, каким она обычно успокаивает Эми, когда та плачет или ушиблась. Минна как бы говорила женщине: «Прошу, не злитесь на мою маму, она и мухи не обидит! Она была пьяна, она не хотела…»
Но Кэролайн хотела. 
– Ты хочешь сказать, – Минна и Дэнни переговаривались вполголоса неподалеку от Кэролайн, наверное, думая, что она еще слишком пьяна, чтобы их понять, – что это другая Адриана Кадью? Не та, которой звонила мама?
– Нет, это не она, – произнесла Кэролайн. Она впервые обратилась к Дэнни с того момента, как он пытался надеть на нее наручники. Полицейский удивленно обернулся. Кэролайн демонстративно не смотрела на него.
Этот факт был последним гвоздем в крышку гроба: оказалось, что она подозревала не ту Адриану. Кэролайн следовало побольше узнать об этой . Она только смутно помнила содержание той маленькой статьи – что-то про насилие, езду в пьяном виде… Она безуспешно пыталась вспомнить хоть какие-то детали. Несмотря на всю подготовку, Кэролайн чувствовала себя беззащитной – нужно было ждать удара со всех сторон и не откидывать ни одну из версий!
Кэролайн повернулась к Минне и Дэнни, которые стояли у окна:
– Дайте нам побыть наедине.
Но эти двое не сдвинулись с места. Адриана, казалось, вообще не замечала их присутствия, она говорила непосредственно с Кэролайн. Чего она хотела? Прощения? Понимания? Не дождется ни того, ни другого!
– Я не требую никаких денег, – выпалила Адриана, – я не общалась с Ричардом уже десять лет. Он не отвечал на мои письма. И я давно уже перестала ему звонить.
Теперь, когда она начала говорить, ее невозможно было остановить. Женщина тряслась как в лихорадке.
– Это кровавые деньги, они мне не нужны, – сказала она с горечью в голосе.
– Я не понимаю, – холодно сказала Кэролайн. Она все еще была Королевой, а Адриана – приговоренной на отсечение головы подданной. Во всем, кроме одного факта – Королева была готова на коленях умолять Адриану, Дэнни, Минну, чтобы они ушли и оставили ее в покое. Она хотела запереться в спальне – в их с Ричардом спальне – и напиться вдрызг, чтобы мир снова стал туманным и приятным.
– Моя дочь Ева, – голос Адрианы дрогнул на этом имени, – это его  дочь!
Воцарилась тишина. Кэролайн отказывалась верить, что все это происходит по-настоящему. Это был какой-то странный сон: большой стол с грязными тарелками и остатками пищи, солнце, сияющее через занавески, Дэнни в его нелепой форме…
Кэролайн подумала, что люди как дома – ты можешь открывать двери, ходить по комнатам, касаться разных предметов. Но кое-что навсегда останется невидимым и недосягаемым – системы внутри дома: водопровод, электричество, трубы и провода в стенах.
– Мы были с ним вместе всего раз. Мы оба знали, что это было ошибкой. Но я все равно продолжала посылать ему письма, открытки, локоны волос… – Адриана не выдержала и заплакала. Она взяла со стола салфетку – Кэролайн была уверена, что она грязная – и быстро вытерла слезы. – Моя бедная Ева!
Кэролайн ужасно хотела плюнуть ей в лицо. Это она  должна была плакать сейчас! А теперь какой-то чужой ребенок вторгся в ее жизнь и угрожает все разрушить!
Хлопнула кухонная дверь, и в комнату с улицы зашел Трентон, отряхивая грязь с обуви.
– Мы решили похоронить отца под плакучей ивой, – сказал он. Тут Трентон увидел Адриану и застыл в дверях. – Простите… я думал, она уже…
Когда Адриана его увидела, в ее взгляде промелькнуло такое нездоровое возбуждение, что Кэролайн стало страшно.
– Сколько тебе лет? – выпалила она.
Трентон взглянул на Кэролайн, как будто прося у матери разрешение на ответ.
– Шестнадцать, – сказал он.
– Еве было бы тринадцать в июле, – произнесла Адриана. Она улыбалась, но улыбка была не радостной, а какой-то застывшей и неестественно широкой, как открытая рана. – Она хотела поехать в «Шесть флагов» на день рождения…
Трентон вытащил стул из-под стола, поцарапав пол, и тяжело на него опустился. Минна отвернулась, потирая лоб. Кэролайн прислушалась к тиканью и вдруг вспомнила, что большие часы из коридора уже упакованы и ждут аукциона вместе с другими вещами.
– Она… – Кэролайн не могла заставить себя произнести слово «умерла».
– Я звонила Ричарду из больницы. Даже не знаю зачем… Врачи сказали, что она не выживет. Я… я почему-то подумала, что Ричард сможет все исправить… – Лицо Адрианы побелело. – Но Ричард был уже мертв. Кто-то взял трубку и сказал мне: «Он умер и ничего вам не оставил. Не звоните сюда больше».
Минна резко вздохнула. Адриана этого не заметила. Она теперь смотрела на Кэролайн.
– Ее собирались похоронить… – продолжала женщина дрожащим голосом. – Уже читали ее любимый псалом – двадцать третий: «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущии на ней». Я не могла на это смотреть. Не могла этого вынести! Я очнулась только на пути сюда. Я должна была приехать сюда… – ее руки задрожали так, что кубики льда в стакане стали биться друг об друга. – Это моя вина! Я была за рулем! Я должна была увидеть ту другую машину… Я должна была… спасти ее…
– Твою мать! – прошептал Трентон. – Она моя сестра…
– Минна, – резко сказала Кэролайн, – налей Адриане выпить.
Они сидели в молчании, пока Минна не принесла виски. Ей пришлось осторожно вынуть стакан из пальцев Адрианы – она сидела в оцепенении и как будто забыла, как ими двигать. Кэролайн чувствовала одновременно жалость и страх. Она помнила ту девушку на фотографии: широкое открытое лицо, веснушки и искренняя улыбка, как у ребенка из рекламы хлопьев или еще какого-нибудь «завтрака для всей семьи». И глаза. Ярко-голубые глаза. Как у Ричарда. Как у Трентона.
Кэролайн помнила, как ей позвонили из полиции и сообщили, что Трентон попал в аварию. Как она тогда мчалась на машине до больницы сквозь темноту, которая была готова ее поглотить в любую минуту.
Кэролайн встала. Адриана сжалась так, как будто ожидала, что она подойдет и ударит ее. Но Кэролайн больше не злилась – ни на Ричарда, ни на Адриану. В тот момент прошлое отпустило ее, она почувствовала долгожданную свободу и разлившееся по телу тепло и даже забыла о распухших лодыжках и похмелье.
Она не собиралась прощать его, все случилось как-то внезапно, как глоток воздуха после долгого погружения под воду. Теперь все кончено. Кэролайн просто любила его и ненавидела в одно и то же время. И это ее устраивало.
Она закрыла глаза и представила, что все комнаты в ее доме были атомами, которые составляли целую вселенную секретов и тайн. И она сама была в плену прошлого в ядре одного из атомов.
А теперь Кэролайн была свободна.
Она осторожно взяла Адриану за руку и сказала:
– Это не ваша вина.
– Она моя сестра… – снова прошептал Трентон, на этот раз, казалось, что он обращался к стене.

Сандра

– Я всегда хотела брата, – тихо сказала Ева, – а мама никогда не говорила мне про отца. Она сказала, что я из пробирки. Но это ложь.
– А теперь ты знаешь правду, – мягко сказала Элис.
– Наверное… наверное, это то, чего я всегда хотела, – знать правду. – Ева смотрела, как ее мать плачет в плечо Кэролайн. – Как бы я хотела, чтобы она не плакала. Она не виновата… – И вдруг она твердо сказала: – Я думаю, я готова.
– К чему готова? – спросила я, но она не ответила. Воздух задрожал, как струна скрипки. – К чему готова? – повторила я уже громче.
По телу прошел сильный спазм. Элис закричала. На секунду стало совсем темно. Когда тьма рассеялась, и я снова увидела столовую, наш скелет из лестниц и двери, которые открывались и закрывались как челюсти. Я почувствовала, что стала более легкой и какой-то… пустой.
– Ева? – прошептала Элис. Но никто ей не ответил.
Новенькая исчезла.
– Ну что ж, – сказала я, не понимая, почему мне так грустно и завидно в одно и то же время, – их нашли. Вивиан и Ева. Двое из трех пропавших детей найдены.
– Хватит, Сандра, прошу, – жалобно попросила Элис, как будто она была жертвой, а я – злодеем.
– Слишком поздно, Элис. Больше нет смысла притворяться.
Она глубоко вздохнула, как будто чайник на кухне засвистел.
– А тебе? – спросила она.
– И мне тоже.
Тишина. В ней я услышала, как постепенно оседают наши стены под действием гравитации и времени.
– Почему ты сказала, что Мартин стрелял в тебя? Столько лет ты лгала мне. Или ты правда забыла?
– Разве это имеет значение? – Я в какой-то мере снова почувствовала себя живым человеком, который устал скрывать правду. Она все равно вылезет из темных углов, как ее ни прячь. – Ты же знала правду все это время. Ты же была там.
– Да, знала, – сказала Элис, – но я ждала, пока ты сама обо всем вспомнишь.
– Да я и не забывала… – Было очень трудно говорить, думать, вспоминать. – Я просто хотела, чтобы всего этого не происходило со мной.
Мы замолчали. Адриана пялилась стеклянными глазами в стену, как идиотка. Трентон порвал на полосы уже не одну салфетку. Я была готова в тот момент поменяться местами с любым из них – для живых у всего есть начало и конец. Для меня конца не было.
– Зачем ты это сделала? – тихо спросила Элис.
– Я не знаю. – Это было отчасти неправдой: на то, что я совершила, было множество причин – и ни одной. Может, потому что Мартин сказал, что мне нужна помощь специалиста, и тогда я поняла, что он от меня устал. Может, потому что я пила так запойно, что не могла остановиться. Может, потому что я настолько устала, что даже сон не помогал.
Но основная причина – это одиночество. Это как жить долгие годы на дне глубокой ямы, откуда лишь один выход.
– Они копают там, – вдруг сказала Элис пустым голосом, – под плакучей ивой.
– Я же говорила, – ответила я. Больше нет смысла врать и притворяться. Я винила Мартина за то, что он не любил меня, пока это не привело к трагедии.
Все тайное становится явным. 

Трентон

Сестра! У него была сестра. Как жаль, что он ничего о ней не знал.
Трентон был один в столовой. Та женщина, Адриана, ушла умываться в ванную. Коп с плохой кожей, как у самого Трентона, ждал в машине. Все согласились с тем, что Адриана сейчас не в состоянии куда-либо ехать, и решили подождать до завтра, чтобы ее родственники приехали и забрали ее. Кэролайн ушла переодеваться, а Дэнни пошел на улицу, как будто опасаясь, что она может ускользнуть по водосточной трубе. Трентон думал, что Дэнни очень собой гордится, хотя и напускал на себя печальный вид. Ему точно не часто удается арестовывать людей.
Бедная Ева! Трентон всегда мечтал о младшей сестре, особенно после того, как Минна уехала учиться в колледж и оставила его с матерью. Он бы не мучил ее, как другие старшие братья, не запирал бы в ванной, не таскал бы за волосы…
Он бы показал ей, как ловить лягушек руками, как его самого учила Минна; они бы ходили вместе к ручью ловить тритонов; он читал бы ей сказки на ночь, а когда бы она подросла – стал бы рассказывать страшные истории.
Адриана вышла из ванной. Она немного забрызгала блузку водой, и та прилипла к телу. Трентон неуклюже поднялся на ноги. Он не ожидал, что она придет обратно в столовую, думал, что она направится в гостиную, например. Но, конечно, Адриана не ориентировалась в доме и не знала, куда идти.
Трентон очень сожалел о том, что он был жив, а дочь Адрианы – нет, хотя девочка хотела  жить. Он хотел сказать, что ему жаль, но подумал, что эти слова ничего не будут значить. Кто бы их ни сказал – он или кто-то другой.
Они так и стояли молча. Трентон чувствовал напряжение в воздухе. А также запах похорон.
Адриана первая заговорила:
– У тебя ее глаза. Очень красивые.
Трентон не знал, что на это ответить.
– Как вы? В порядке? – спросил он.
Адриана улыбнулась, но это была самая печальная улыбка из всех, что он когда-либо видел. Трентон вспомнил, как Ева впервые явилась ему в оранжерее – в тихом шуршании сухих листьев. Ему стало так же грустно, как тогда. Он печалился о ней даже больше, чем об отце.
– Я не знаю, – сказала женщина, – как думаешь, все наладится?
– Все наладится, – сказал он, хотя и сам не знал наверняка. Трентон ощутил легкое движение в воздухе, словно его потоки изменили направление. Так всегда бывает, когда люди лгут друг другу или ведут ничего не значащие разговоры.
Когда Адриана ушла, Трентон остался в столовой и стал прислушиваться к звукам дома – скрипу половиц, шипению труб, шорохам, – ожидая услышать голоса или шепот. Но ничего не услышал.
Он прочистил горло. Трентон знал, что ни мать, ни сестра его не услышат, но все равно опасался говорить громко.
– Ева, – позвал он, а потом чуть громче, – Ева?
Тишина. И было непохоже, что она обиделась и не разговаривала с ним. Тишина стояла мертвая – ни шороха, ни скрипа, ни дуновения ветра – ни малейших следов ее присутствия. Она либо ушла навсегда, либо он утратил способность ее слышать. Было такое чувство, что когда его рвало, вместе с рвотными массами вышел и какой-то вирус, позволяющий Трентону общаться с призраками.
Может, когда он отказался умирать, он отказался и от них тоже?
– Прости, Ева. Я подвел тебя, – прошептал Трентон. Он хотел верить в то, что она его слышит.
Вот в чем проблема смерти – в том, что она навсегда. Ты не можешь устать от нее и вернуться домой. Никто не накинет тебе на плечи куртку, как это сделал детектив Роджерс с Вивиан, не посадит в машину и не отвезет тебя обратно в твое тело. Вот если бы тела были как комнаты: захотел – вошел, захотел – вышел.
Интересно, Минна уже закончила копать яму? Она должна быть достаточно глубокой, чтобы можно было захоронить урну. Он подошел к окну, чтобы посмотреть, но обзор ему загородил большой белый фургон с надписью «Кровли Коннели». Коннели. Знакомая фамилия…
– Эй, есть кто? – раздался мужской голос. Прежде чем Трентон смог доковылять до двери, он услышал, как она распахнулась, и нежданный гость прошел в дом.
– Я могу вам помочь? – спросил Трентон у незнакомца. Это был пожилой мужчина лет шестидесяти в старой растянутой футболке и серых рабочих штанах. Но, несмотря на его возраст, плечи у него были широкие, а руки мускулистые.
– Ты кто? – выпалил он.
– А вы кто? – вопросом ответил Трентон.
– Джо Коннели, – сказал мужчина, – моим парням тут работку подкинули – сказали, крышу надо залатать.
На его руках была сосудистая сеточка, и от него пахло пивом. Но в молодости он, должно быть, отлично выглядел.
Джо огляделся и только сейчас увидел гору посуды на столе.
– Прости, не знал, что у вас тут праздник.
– Это не праздник, – Трентон не хотел пояснять, что это поминки, – но все уже закончилось.
– А, так ты сын Кэролайн? – сказал Джо, и Трентон кивнул. – Один из моих парней забыл стремянку у вас на чердаке. Я поднимусь наверх?
– Ну да, – сказал Трентон.
Зачем они вообще починили крышу? Неужели они планировали когда-то вернуться сюда? Трентон очень этого не хотел. Хотя дом был его по завещанию, он не чувствовал себя здесь как дома. Лучше бы оставили крышу как есть – пусть птицы бы там гнездились.
Джо не двинулся с места, а только прикусил губу, как будто собирался о чем-то спросить. И Трентон решил, что он не знает, где лестница.
– Прямо по коридору, – подсказал он рабочему.
Джо кивнул.
– Да, – но все так же стоял и озирался вокруг, – я помню это место, столько времени прошло! Я уже тут работал. Дом как будто стал меньше. – Он мотнул головой. – Ох, как время летит.
И тут Трентон вспомнил: Джо Коннели! Так звали кровельщика, который нашел тело той женщины, Сандры!
– Стойте! – Трентон рванулся вперед, запнулся о ковер и чуть не упал. Джо повернулся к нему. – Это ведь вы нашли ее? Женщину, которая тут умерла?
Джо побледнел. Он облизнул сухие губы и спросил:
– Откуда ты это знаешь?
– Моя сестра встречается с полицейским, – сказал Трентон. Это объяснение было лучше правдивого рассказа о призраках, видениях, Еве… О том, что потусторонний мир действительно существует, причем рядом с нами.
– Ох, – вздохнул Джо, сжимая и разжимая кулаки, как будто он ощупывал невидимую веревку, – да, я оказался не в том месте не в то время. Суровая была зима… Много снега навалило. У той бедняги крыша обвалилась.
– Ее звали Сандра, – напомнил Трентон.
– Да, как-то так… У нее лица вообще не было – только месиво из костей и мяса. Это я помню, а имя – не очень.
– Что с ней случилось? Полиция так и не нашла ее убийцу?
– Нет, – хрипло сказал Джо и отвернулся, – нет, его не нашли.
Трентон отчаянно пытался придумать хоть какой-нибудь вопрос, с помощью которого можно разговорить старика. Он не знал, почему для него так важно узнать о судьбе незнакомой ему женщины, погибшей здесь много лет назад, но приезд Джо он воспринял как знак свыше. Было ведь еще что-то важное, о чем он забыл… Ева говорила что-то про письмо, украденное у Сандры.
– А письмо? – выпалил Трентон, и Джо застыл на месте.
– Как… как ты узнал про письмо? – Лицо Джо было белее снега, когда он обернулся. – Кто тебе сказал?
Трентон не ответил. Он не знал, что сказать, не мог ничего придумать. Старик дрожал как осиновый лист. Он схватился за стул и почти упал на него.
– Что с вами? – обеспокоенно воскликнул Трентон.
– Давление, – спокойно сказал Джо, – я ведь уже старая развалина. Водички не принесешь?
Трентон пошел к кувшинам с водой и льдом, которые Минна аккуратно выстроила в ряд для гостей, налил стакан и передал Джо через стол. И потом сел сам.
– Спасибо, – сказал старик, но не стал пить, а только крутил стакан в руках. Через минуту он наконец заговорил: – Я от него избавился. Я подумал, что это правильно. Это было ужасное зрелище… Кровь повсюду, мозги на стене… – Он помотал головой. – Даже если знаешь причину, легче не становится. Что бы люди там ни говорили.
– Причину чего?
Джо нахмурился.
– Почему они так поступили.
И вдруг Трентон все понял. Он думал, что расследует старое дело об убийстве, но все оказалось гораздо печальнее. Как будто он разрыл старую могилу, в которой кто-то однажды похоронил свое несчастье.
– Так это было самоубийство… – проговорил Трентон.
Джо оперся на стол ладонями и встал.
– Мой отец повесился, когда я был еще пацаном. Мать говорила всем, что у него лопнул сосуд в мозгу. Аневризма. – Он снова помотал головой. – Когда ты знаешь об этом, тебе не легче. А только хуже… Ну да, не стоило, наверное, сжигать письмо – это ведь было не мое дело.
Трентон еще долго сидел в столовой, думая о слишком частых «конференциях» отца, про письма и открытки от Адрианы, на которые он так и не ответил; о мужчине, болтающемся в петле, и его жене, которая лгала всем о причине его смерти, потому что ей было за него стыдно. И о женщине без лица. Он думал о том, как время давит на всех них, как толстый слой снега на крышу.
Пришло время, подумал он, чтобы похоронить отца и оставить призраков в покое.

Элис

– Не уходи! – Да, я знаю, что Сандра раздражала меня все это время и что я всеми силами пыталась игнорировать ее, но теперь я умоляла ее остаться. – Пожалуйста, не уходи!
– Все, вытаскиваете меня отсюда? – Голос Сандры звучал все тише, как будто она была уже не здесь. – Как чертовски вовремя!
– Не оставляй меня! – Я ненавидела себя за эти слова, но ничего не могла с собой поделать – она стала частью меня, моей второй половиной. После ее ухода меня никто не услышит! Это как вообще не существовать, только еще хуже. Одиночество. Уокеры разъедутся по домам, а я останусь здесь. Одна. С распахнутыми дверями, как открытым ртом, замороженная в морозильной камере, вечно блуждающая во тьме пустых шкафов и комнат без возможности сбежать…
– Тебе надо отпустить прошлое, Элис. В этом вся соль. Просто отпусти.
– Скажи мне как! – кричала я. – Как это сделать?! Я готова слушать тебя!
Тишина.
– Сандра! Сандра! Ты здесь?!
Ответом мне была пустота. Как будто все мои кости – каркас, поддерживающий меня, – исчезли. Я стала чем-то совершенно бесформенным. А потом – опять тошнота, болезненность и жгучее чувство одиночества, словно все хорошее в этом мире ушло навек.
Все тайное становится явным. 
Она была права: старые преступления раскрыты, любопытство удовлетворено, а правда всплыла наружу.
Как я могла быть такой слепой? Я ведь все это время наблюдала за Сандрой, как толстый ленивый кот за солнечным зайчиком. До того как она пришла ко мне.
Но я ничего не чувствовала, кроме медленного течения времени. Я ведь помнила, как она умерла, видела, как она в последний раз дралась с Мартином, как она долго топила свое горе в стакане – раз за разом наполняя его, видела, как ее рвало, видела кровь у нее на губах.
Я видела как Сандра заряжает пистолет. Я не могла не видеть. Мы не выбираем, на что смотреть.
Но то, что было потом… Неужели я была настолько счастлива, что она идет ко мне, прорезаясь через толщи моего нового тела, что не замечала ничего вокруг?
Я смутно помню приехавших полицейских и людей, которые через некоторое время пришли распродавать ее имущество.
Но вот Джозефа Коннели я не заметила. Малыша Джо, которого я видела рядом с матерью на похоронах его отца. Не увидела сходства с отцом: чуть крючковатый нос, волевой подбородок и немного оттопыренные уши.
Джозеф Коннели. Сын Томаса.
Я ошибалась. Во многом.
И теперь была готова сказать Сандре: «Ты была права».
Томасу: «Я прощаю тебя».
А нашей малышке, которая росла внутри меня как маленький цветочек: «Прости меня! Господи, мне так жаль! Прости…»
Но это были всего лишь слова. Тяжелые слова. Они как камни падали вниз.
Все истории когда-то заканчиваются.

Кэролайн переоделась в джинсы и легкий свитер, стерла макияж и собрала волосы в хвостик. Должно быть, она успела где-то перехватить рюмку-другую, судя по тому, как блестели ее глаза.
– Трентон, ты готов? Взял урну?
– Она у Минны, – отозвался Трентон, – я собирался…
Он замолчал на середине предложения – на кухне хлопнула дверь, и в столовую ворвалась Минна – на лице ни кровинки, все руки в грязи.
На солнце наползала тень – все погружалось во тьму: дом, комнаты, мой разум. Конец близок.
– Быстро, пошли со мной! – сказала Минна не матери, не брату, а Дэнни. – Я… я кое-что нашла… Господи боже!
– Что  ты нашла? – спросил Трентон.
Минна стояла, пошатываясь и держась за дверной косяк.
Слово, которое она произнесла, ударило меня сильнее, чем если бы все двери в доме разом захлопнулись. Так страшно и больно мне еще никогда не было.
– Ребенка.
– Что?! – воскликнул Дэнни.
– Ребенка, – повторила Минна, сглотнула и резко откинула волосы назад, оставив на щеке пятнышко от грязи. Как слезу. – Ребенка в коробке.

Часть XI
Кухня

Элис

Мебели на кухне уже не было. Даже Паучка упаковали и увезли. И только камин стоял одиноко, как огромный распахнутый в крике рот. Хлопок даже здесь нашел щель в окне, и белые хлопья катались по полу.
Некуда было ее положить. Только на кухонную стойку.
Одеяло наполовину истлело и было поедено насекомыми, от него осталась лишь рваная тряпка. Коробка осталась почти нетронутой – лакированное темное дерево выдержало испытание временем. На крышке даже были до сих пор видны мои инициалы, хотя в других местах краска почти сошла. Я помню, коробочка была желтой с узором из цветов сирени. Мама подарила мне ее на день рождения в семнадцать лет. Я хранила там свою летнюю шляпку, украшенную кружевом, тонким, как паутинка, и пахнущую лавандовой солью.
Я завернула ее в одеяло. Я подумала, что ей будет хорошо и спокойно в красивой желтой коробочке, которая пахла цветами.
У нее были тонкие косточки, как у птенчика, а головка такая маленькая, что умещалась в ладони.
Она была совсем синей, когда вышла наружу, и такой холодной.
Я подумала, что ей будет тепло – в мягком одеяле, в земле под плакучей ивой.

Трентон

Косточки были очень маленькими. Трентон не верил, что все это происходит на самом деле. Это было как сон. Или чья-то больная шутка.
Но тут Дэнни сказал:
– Черт, черт, черт!
И Трентон понял, что все взаправду.
– Кто… кто мог это сделать? – проговорила Кэролайн. – Трентон, принеси мне выпить. Пожалуйста.
Но Трентон не сдвинулся с места. Головка ребенка была маленькая, размером с яблоко. Казалось, что она рассыплется в прах, если ее коснуться.
– Кто бы ее ни похоронил, это было очень давно, – тихо произнес Дэнни.
– Ее? С чего ты взял, что это девочка? – спросила Минна.
Дэнни приподнял краешек того, что осталось от одеяльца, и показал ей – розовое.
– О Господи! – выдохнула Кэролайн и отвернулась, прижав ладонь ко рту. Трентон почувствовал раздражение: как можно было так делать?
– Это Эми попросила меня копать под ивой, – сказала Минна и пробежалась глазами по комнате, как будто думала, что ее будут осуждать, – она настаивала, ну, вы знаете, она умеет… – Она умоляюще посмотрела на Трентона.
– Что нам теперь делать с этим… с ней? – сказал он и пожалел об этом: ужасные слова! Как будто речь идет о мусоре, от которого надо избавиться.
Дэнни покачал головой.
– Я не знаю… Я не знаю.
Но затем самообладание вернулось к нему:
– Мы отвезем ее в город. Может, что-то найдем в архивах, но, честно говоря, я сомневаюсь в этом.
С этими словами он взял крышку и осторожно закрыл коробочку.
– Господи… – бормотала Кэролайн.
В дверях показалась Эми.
– Что там было, мамочка? – Она забежала в комнату прежде, чем ее успели остановить. – Дайте мне посмотреть!
– Трентон, уведи ее, – сказала Минна. А затем обратилась к Дэнни: – Мы последуем за вами. На нашей машине.
– Пошли, мишка-Эми.
Трентон поднял девочку на руки и мысленно поблагодарил Минну за то, что мог под хорошим предлогом уйти из комнаты. Эми обвила его ножками за талию. От нее пахло имбирем. Он чувствовал, как бьется ее маленькое сердечко, и думал о том, как переплелись ее кости, образуя опору для мягких органов и сеточки кровеносных сосудов. И о том, что все это очень хрупкое и ранимое. Трентону захотелось плакать.
– Поможешь мне упаковать вещи, Эми?
– Мы уезжаем? – спросила девочка.
– Мы уезжаем.
Трентон хотел добавить: навсегда. И больше никогда сюда не вернемся. Он почему-то знал это – они никогда не вернутся в Коралл-Ривер.
– А как же Пенелопа? – вдруг спросила Эми.
Трентон перехватил ее немного повыше. Минна и Дэнни обсуждали, кто повезет Кэролайн в участок.
– Кто такая Пенелопа? – отозвался Трентон.
– Девочка в коробке. – Эми покачала ножками.
Минна замолчала. Трентон застыл. Кэролайн и Дэнни удивленно уставились на них.
– Эми, о чем ты говоришь? – прошептала Минна.
– Как в книжке! – воскликнула девочка, как будто это было очевидно. – В «Черном гелиотропе» Пенелопу закопали в землю, чтобы она могла вернуться.
Минна побледнела.
– Господи… – Она задрожала. – Бог ты мой, она ведь права…
– Ее похоронили под плакучей ивой, – сказала довольная Эми, ерзая на руках у Трентона, – это волшебство. Дерево заплакало, и Пенелопа проснулась. Помнишь, мамочка?
– Помню, солнышко. – Минна попыталась улыбнуться, но не смогла. Ее глаза снова встретились с глазами Трентона. Теперь она выглядела гораздо старше своих лет. Он почувствовал, как между ними состоялся беззвучный диалог. Говорили только их глаза. И он так же без слов ответил: «Я тоже тебя люблю».
Эми продолжала бормотать:
– А потом армия Нихилис пришла, чтобы захватить дворец и выгнать Невинных…
– Ладно, Эми, – сказал Трентон. Он старался, чтобы его голос звучал весело и непринужденно. – Давай ты будешь рассказывать мне, что было в «Черном гелиотропе», пока мы будем собирать вещи? Как тебе?
– Но Невинные сбежали через ходы под землей и сожгли дворец, чтобы злые Нихилис умерли. Огонь был таким высоким, что доставал до самого неба. – Эми протянула руки к потолку.
– Ух-ты, какой большой пожар, – машинально сказал Трентон, и вдруг что-то шевельнулось у него в голове. Пожар! Огонь! Он толкнул входную дверь носком кроссовки. Снаружи сияло солнце, а небо было белым как зола.

Элис

Я не хотела ее убивать! Поверьте хоть в это.
Я думала, что просто смогу стереть ее из моей жизни, что просто отправлю ее обратно в небытие.
«Ибо прах ты и в прах возвратишься».
В тот год тоже было много хлопка. Белые облачка висели на оконных рамах, как маленькие свидетели моего преступления. Как бы я хотела, чтобы это был настоящий снег! Чтобы однажды он засыпал меня с головой, и я замерзла бы насмерть. Может, я должна была тогда умереть. Может, это было то, чего я заслуживала.
Но я не умерла.
Эд вот-вот должен был вернуться с войны.
Я не могла вернуться к своей семье. Близких друзей, кроме Томаса, у меня не было.
И Томаса я тоже хотела стереть из своей жизни.
Я слышала, что в Бостоне делали соответствующие операции. Но они стоили очень дорого, а у меня не было таких денег. Но были другие способы: таблетки и отрава, проволочные вешалки, наконец.
Я думала, что она просто исчезнет. Сегодня я беременна, а завтра – уже нет. Думала, что у меня появится шанс начать все заново. Когда Эд вернется, я постараюсь снова его полюбить. Стану ему самой лучшей женой на свете! И буду молить Бога каждый день о том, чтобы Он даровал мне прощение…
Что ж, по крайней мере, последнюю часть договора с самой собой я выполнила.
Но она держалась крепко. Маленькая Пенелопа… Моя бедная маленькая Пенелопа, которая умела только одно – жить. Я пила таблетки и отбеливатель… Меня выворачивало наизнанку. Я умоляла мой маленький цветочек увянуть поскорее. Я даже пыталась упасть с лестницы, но в последний момент не смогла разжать руки.
Наконец она вышла. Королева Пенелопа. Холодная и синяя, в кровавом плаще с длинным шлейфом. Моя маленькая мудрая Пенелопа. Она отказалась сделать даже один вздох в этом ужасном мире. В мире, где матери становятся чудовищами, где мужчины воюют, где нет никого, кому можно было бы доверять.

Трентон

Они все закончили в Коралл-Ривер. Минна договорилась с Холли, одной из соседок, которая присматривала за Ричардом, чтобы та убралась в доме после их отъезда. Вещи уже погрузили в машину. Адриану отправили в местный мотель с напарником Дэнни. Ричард Уокер был похоронен, как и завещал, – на его земле.
Трентону захотелось пройтись по дому в последний раз.
Он шел через комнаты, прикасался к стенам, занавескам и оставшейся мебели и хотел ощутить прежнюю связь с отцом, прошлым, с Евой… Но это были всего лишь пустые и теперь незнакомые ему комнаты. Они больше ничего не значили. Прошлое все равно останется с вами , хотите вы этого или нет.
Проходя по кухне, Трентон остановился у окна. На улице полицейская машина работала на холостом ходу. На заднем сиденье сидела Кэролайн. Минна играла в догонялки с Эми, бегая вокруг их БМВ, чтобы отвлечь ее – или себя – от последних событий. Трентон видел, как в небо взвились птицы, и взгляд его упал на одинокую плакучую иву. Он подумал об останках своего отца, о прахе, который был там захоронен. Может, однажды его подхватит ветер, пронесет по сочной зеленой траве и угонит на небо, туда, к молочно-белым облакам. А еще Трентон подумал о маленькой девочке в коробке, и у него сердце сжалось в груди – как должно быть ужасно лежать там одной. Гораздо лучше воспарить в небо с летним ветром.
Этого все хотят в конечном итоге – стать частью чего-то большего.
А потом в тишине раздался очень тихий и далекий голос: «Отпусти… Освободи меня…»
Трентон застыл на месте, боясь пошевелиться или даже вздохнуть.
«Огонь… Пожалуйста… Огонь…»
Он почувствовал на шее дуновение холодного ветра, как будто его кто-то коснулся. Трентон вспомнил о взорвавшейся лампочке, о толчке в спину тогда на чердаке, о неожиданных порывах ветра, об опрокинутых свечах по время сеанса.
Как это должно быть ужасно – быть запертым навечно в доме, как в большой коробке. Проводить все время в одиночестве, среди пустых комнат и голых стен.
И он понял, что нужно сделать – что он должен  сделать.
Трентон протянул руку через кухонную стойку и плотно закрыл окно. На удивление он был очень спокоен. Как будто кто-то направлял его, контролировал его тело.
Нужно быть осторожным – все должно выглядеть как несчастный случай.
Утечка газа, например. Искра от плохой проводки, взорвавшаяся лампочка, упавшая свеча…
Трентон направился к плите и открыл газ. Он начал выходить с тихим шипением, как вздох облегчения.
– Трентон!
Он от неожиданности чуть не подпрыгнул. Минна стояла в дверном проеме, держась за круглую ручку.
– Ты готов? Мы уже собираемся уезжать.
– Да, я иду, – сказал он и почувствовал жгучее желание закрыть газ и в последний раз пройтись по комнатам, запоминая каждый уголок, каждую складку на занавесках, каждый лучик солнца на полу. Но Трентон взял себя в руки и пошел к выходу.
Минна остановила его прежде, чем он успел выйти.
– Эй, – нахмурилась она, – кажется, газом пахнет. Не чувствуешь?
Трентон даже не моргнул.
– Не-а.
Они стояли так еще секунду. Все-таки после всего, что произошло в их жизни, они до сих пор могут понимать друг друга без слов.
– Поехали домой, – сказала сестра и положила руку брату на плечо.
Трентон убедился, что дверь закрыта достаточно плотно. В последний момент, когда он уже поворачивал ключ в замке, откуда-то из глубины дома раздался тихий, едва различимый шепот: «Спасибо». Хотя, может, ему показалось, и это ветер прошуршал в траве или где-то вдалеке запели сверчки.
Он так и не смог заставить себя обернуться и в последний раз посмотреть на дом. И на самом деле – зачем оборачиваться назад?
Трентон хотел быть отсюда как можно дальше, когда приедут пожарные.

Пожар начался в подвале.
Больно ли мне?
И да и нет. В конце концов, я сама этого хотела.
Теперь боль мне чужда.
Огонь движется очень быстро. Трентон, мой милый Трентон дал мне шанс, в котором я так нуждалась. Чтобы высечь эту единственную судьбоносную искру понадобилось немного: воспоминания о полуденном солнце, первом поцелуе, хороводе с моими сестрами – как мы кружились, смеялись и думали, что будем так же счастливы всегда.
Дым густой как сон. Из него выходят все они: Мэгги, Томас, Эд… И Пенелопа. Моя малышка Пенелопа с маленькими холодными ручками. Они выходят из тьмы, что-то беззвучно поют и смотрят на меня пустыми глазницами.
Они пришли за мной.
И теперь я смогу лететь туда – в бездонную ширь неба.
Из кухни в чулан, затем в столовую и коридор, вверх по лестнице – стеной наступают дым, тьма, копоть и удушающий жар.
Из чердака на крышу, с крыши – в подвал.
Дым становится ветром, что уносит меня к небу.
Где-то вдалеке радостно застрекотали сверчки.